Фото: на акции протеста у посольства Ирана в Тбилиси. SOVA
Иран вошел в фазу резкой эскалации протестов, начавшихся 28 декабря 2025 года с экономического триггера – рекордного обесценивания национальной валюты и забастовки торговцев на тегеранском базаре. За последующие дни волнения охватили всю страну. Социально-экономическая повестка быстро переросла в политическую: начали звучать требования смены режима аятолл и монархистские лозунги в поддержку наследника шаха Резы Пехлеви.
Ключевой перелом произошел 8 января, когда протесты резко усилились и стали повсеместными. В ответ власти практически полностью отключили интернет и ограничили телефонную связь. Данные о погибших в ходе подавления протестов сильно разнятся, в информационных сводках – колоссальный разброс: от нескольких тысяч до десятков тысяч жертв. По данным СМИ, по меньшей мере 10 тысяч человек были арестованы.
Проверить эти данные невозможно: больницы и морги, по словам врачей и родственников погибших, переполнены, а масштабы репрессий скрываются за информационной блокадой. Государственные СМИ при этом транслируют картину стабилизации, организуя проправительственные митинги и объявляя национальный траур по жертвам «беспорядков».
Одновременно официальный Тегеран усиливает риторику. Власти Исламской Республики, по сути, объявили всех участников протестов «террористами», за которыми стоят внешние силы. На фоне угроз вмешательства со стороны Дональда Трампа глава МИД Аббас Арагчи заявил, что Тегеран «полностью готов как к войне, так и к переговорам» с США.
Сам Трамп делает неоднозначные и двусмысленные заявления, которые не позволяют экспертам хоть как-то прогнозировать ситуацию. 14 января европейские чиновники сообщили агентству Reuters, что американская военная операция против Ирана «выглядит вероятной» и может стартовать в течение ближайших суток. Израильский источник также заявил, что глава Белого дома якобы уже принял принципиальное решение, хотя масштаб и сроки операции пока не утверждены окончательно.
Также появились новости о том, что в регионе происходит масштабная передислокация американских сил. К примеру, Пентагон распорядился перебросить атомный авианосец «Абраам Линкольн» из района Южно-Китайского моря на Ближний Восток.
Эта плавучая авиабаза несет на борту 60-70 боевых самолетов и вертолетов и обеспечивает удары по наземным целям и контроль воздуха. 300-метровый авианосец сопровождается крейсерами и эсминцами ПВО.
При этом уже 15 января агентство France Presse сообщило, что Саудовская Аравия, Катар и Оман якобы отговорили Трампа от удара по Ирану. По словам высокопоставленного саудовского чиновника, страны Персидского залива провели «долгую и напряженную закулисную дипломатическую работу в последний момент», чтобы убедить американского лидера дать Тегерану «возможность проявить добрую волю».
Проиранский панарабский спутниковый телеканал Al Mayadeen также сообщил, что США отменили планы нанесения удара по Исламской Республике после оценки возможных последствий широкомасштабной военной операции.
Грузия в тени новых прецедентов: почему Каракас и Тегеран важны для Тбилиси
Влияние на регион
По словам экспертов, дальнейшее развитие кризиса остается крайне неопределенным. В беседе с SOVA Бако Хеладзе, грузинский политический аналитик, специализирующийся на Иране и Южном Кавказе, отмечает:
«Ситуация на данный момент непредсказуема. Система продемонстрировала высокую устойчивость и показала, что, несмотря на поражение в последней войне – 12-дневной войне, – она остается достаточно сильной. В особенности это касается репрессивного аппарата».
Ключевую роль в сохранении контроля продолжают играть силовики. «Речь, прежде всего, идет о спецслужбах, разведке, силовых структурах и армии. Именно на них система сейчас опирается и продолжает удерживаться на ногах».
При этом, по оценке эксперта, потенциал уличной мобилизации в Иране не безграничен. По мере затягивания кризиса общество сталкивается с усталостью и истощением, что ограничивает возможности дальнейшего давления исключительно за счет протестной активности. В этих условиях решающим фактором может стать внешнее вмешательство:
«Думаю, именно оно может реально повлиять на ситуацию в Иране. Поэтому я считаю, что наиболее вероятный сценарий – это военное вмешательство. Не полномасштабная война, а ограниченные, точечные удары по стратегическим объектам на территории Ирана. На данный момент это, по сути, единственный способ изменить траекторию происходящих процессов».
В этой связи Хеладзе напоминает, что Иран остается одним из системообразующих акторов на Ближнем Востоке и Южном Кавказе. Поэтому любые изменения внутри страны – независимо от их масштаба – неизбежно отразятся на общей конфигурации региона.
Влияние Тегерана, кроме прочего, опирается на сеть лояльных сил в Ираке, Сирии, Ливане и Йемене. Как говорится в отчете International Institute for Strategic Studies (IISS), любая дестабилизация внутри Ирана автоматически обрывает логистические и финансовые цепочки этих групп, что может привести к спонтанным вспышкам насилия или гражданским войнам в этих странах.
Историк и иранист Георгий Саникидзе говорит о градации влияния событий в Исламской Республике на разные страны:
«В Иране кризис продолжался фактически десятилетиями – это было состояние перманентной нестабильности. Однако то, как он отражался на странах Кавказа, сильно различалось: между Арменией и Ираном существовали более тесные связи, с Азербайджаном – сложные и противоречивые, а отношения Грузии и Ирана скорее можно описать как не холодные, но и не близкие – обычное соседство».
Эта асимметрия особенно заметна в случае Армении. Как отмечает Саникидзе, для Еревана иранский фактор носит экзистенциальный характер: «Для Армении Иран был и остается крайне важным партнером. Если в Иране начнутся серьезные и затяжные процессы, это станет серьезной проблемой именно для Армении».
Тегеран жестко блокирует проект экстерриториального «Зангезурского коридора» – стратегического пути через армянскую область Сюник, который должен соединить Азербайджан с его эксклавом Нахичеванью и Турцией. По данным СМИ, Баку видит эту дорогу без армянского таможенного контроля, что подрывает суверенитет Еревана над своей территорией. В Иране неоднократно заявляли, что изменение границ на Южном Кавказе является для них «красной линией».
Тот аспект, что иранский фактор – это буквально вопрос выживания для Армении, выделяет и Бако Хеладзе:
«Турция, Армения и Азербайджан имеют общую границу с Ираном. Особенно чувствительной эта ситуация является для Армении, для которой Иран был важным экономическим партнером. Если в Иране начнутся серьезные и затяжные процессы, это станет серьезной проблемой для Армении».
Как отмечает обозреватель OC Media Нейт Остиллер, для Армении Иран был ключевым союзником и служил своего рода буфером против региональных противников. Во время конфликта с Азербайджаном и закрытия границы с Турцией именно Тегеран обеспечивал Еревану выход во внешний мир.
Поэтому все, что происходит в Иране, с высокой вероятностью будет иметь далеко идущие побочные последствия для Южного Кавказа. И хотя сегодня влияние Исламской Республики в регионе меньше, чем у Турции или России, однако он по-прежнему остается важным фактором для Армении и Азербайджана.
«Если ситуация в Иране перерастет в вооруженный конфликт, беженцы, вероятно, хлынут в Армению, что станет резкой эскалацией по сравнению с тем, что наблюдалось во время 12-дневной ирано-израильской войны 2025 года.
В то же время Иран, свободный от режима аятолл – особенно если он сможет демократизироваться и переориентироваться на Запад, – вероятно, принес бы неоценимые выгоды Армении и всему региону».
Для Азербайджана ситуация выглядит более сложной. И не только из-за многомиллионной азербайджаноязычной общины в Иране. Как отмечает автор OC Media, президент Ильхама Алиева не заинтересован в коренном изменении статус-кво в Иране, поскольку вложил значительные усилия в сближение с Западом и в формирование образа Азербайджана как стабильной региональной державы, обладающей нефтью. Он вряд ли хотел бы, чтобы позиция его страны была вытеснена гораздо более крупным соседом (к тому же обладающим большими нефтяными ресурсами) в случае падения иранского режима и прихода к власти более прозападного правительства.
Одним из ключевых результатов вашингтонских соглашений между Ереваном и Баку стал проект создания маршрута Trump Route (TRIPP) – фактически более выгодная Армении альтернатива «Зангезурского коридора». Поскольку Иран закрыт для США, этот маршрут обеспечивает сухопутно-морской доступ от Черного моря к Каспию и далее в Азию. Однако прозападно ориентированный Иран, вероятно, предложил бы более привлекательные торговые маршруты – от Каспийского моря к Индийскому океану, а также пути через Иран к существующим железнодорожным сетям Турции.
По мнению Остиллера, возможная смена режима в Тегеране также может повлиять на весь тщательно выработанный статус Азербайджана как ключевого игрока в Среднем коридоре — международном транспортном маршруте из Китая в Европу. И роль КНР здесь может оказаться ключевой.
Бако Хеладзе указывает на энергетическую связку Тегерана с Пекином: «И Венесуэла, и Иран были важными поставщиками нефти и энергоресурсов для Китая. Это, конечно, скажется на энергетической безопасности Китая».
КНР покупает почти всю иранскую нефть (около 80-90% всего экспорта страны), поскольку Тегеран из-за санкций вынужден продавать ее с огромной скидкой. По данным агентств Vortexa и Kpler на начало 2026 года, Пекин закупает в среднем 1,4 млн баррелей в сутки, экономя на дисконте до 10 долларов за баррель. Это приносит китайскому бюджету миллиарды долларов выгоды ежегодно.
При этом экономическая вовлеченность Пекина не означает военной поддержки:
«Китай традиционно избегает участия в войнах… мы увидим практически нулевую военную помощь».
Это подтвердилось и во время «12-дневной войны» между Ираном и Израилем в июне 2025 года: как сообщает Hudson Institute, Пекин ограничился заявлениями о «глубокой озабоченности».
Такую же дистанцию, по словам Хеладзе, сохраняет Москва:
«Иранская сторона была особенно разочарована позицией Москвы… все определяется интересами».
Издание Foreign Policy отмечает, что за последний год Россия наблюдала, как рушатся ключевые опоры ее внешней авторитарной экосистемы. Падение режима Башара Асада в Сирии лишило Москву главного арабского союзника и важнейшего плацдарма регионального влияния.
Захват Николаса Мадуро американцами в начале января показал хрупкость сети российских партнеров. Теперь, когда Иран сотрясают общенациональные протесты, угрожающие выживанию Исламской Республики, встает вопрос: как ответит Кремль?
«Россия не станет спасать Иран прямым военным вмешательством – это пересекло бы многолетнюю красную линию Москвы. Вместо этого Кремль делает то, что делал последние два десятилетия, когда его авторитарные союзники сталкивались с внутренними угрозами: делится опытом подавления протестов и защищает режим от внешнего давления».
Foreign Policy подчеркивает, что хотя публично Москва ограничивается привычной риторикой – осуждает «иностранное вмешательство», предупреждает о недопустимости дестабилизации и подчёркивает уважение к суверенитету Ирана, за кулисами ее роль значительно глубже. Россия продолжает поставлять военную технику и продвинутые технологии интернет-контроля, которые иранские власти используют сегодня против протестующих.
«Для Кремля устойчивость иранского режима – это не только вопрос внешнего влияния. Она связана с собственными страхами российской элиты перед уязвимостью авторитарной власти».
«Я полтора часа нес тело жены». Что рассказали Би-би-си родственники протестующих, убитых в Иране
Влияние на Грузию
В 2024-2025 годах на фоне резкого охлаждения отношений Грузии с Западом контакты Тбилиси с Тегераном заметно участились. Премьер-министр Ираклий Кобахидзе дважды посетил Иран в 2024 году, причем его присутствие на инаугурации Масуда Пезешкиана рядом с лидерами ХАМАС и «Хезболлы» вызвало шквал критики.
К примеру, влиятельный американский конгрессмен и сторонник Трампа Джо Уилсон заявлял, что «режим Иванишвили продает Грузию военному преступнику Путину, иранскому режиму и Коммунистической партии Китая» и что «правительство обрекает Грузию на будущее репрессий в союзе с Россией, Китаем и Ираном».
Однако Бако Хеладзе призывает не переоценивать значимость этих встреч:
«Я слышал мнения о якобы углубляющемся сотрудничестве между Ираном и Грузией, но могу утверждать, что никаких серьезных или значимых подвижек в отношениях не произошло. Эти визиты носили скорее символический характер и не имели реального влияния».
Хеладзе отмечает, что на практике сотрудничество носит ограниченный характер и сосредоточено в узком секторе: на фоне роста строительного рынка Иран, по его словам, остается одним из основных поставщиков строительных материалов.
По данным Службы статистики Грузии (Geostat) за 2025 год, Иран действительно входит в число крупнейших поставщиков битума, цемента и арматуры, однако общий объем торговли не превышает 1,5-2% от всего внешнеторгового оборота Грузии. Основной сдерживающий фактор – банковские санкции. Согласно отчету TBC Capital, грузинские банки практически не проводят прямые транзакции с иранскими контрагентами из-за риска вторичных санкций США.
Важно отметить, что на фоне подавления нынешних массовых протестов президент Трамп ввел американские пошлины в размере 25% для всех стран, ведущих торговлю с Ираном. И в их список может попасть и Грузия.
Впрочем, Георгий Саникидзе также подчеркивает, что экономическая и политическая дистанция между Тбилиси и Тегераном по-прежнему остается значительной:
«Я не считаю, что нестабильность в Иране напрямую повлияет на ситуацию в Грузии. У Грузии нет очень тесных экономических или политических отношений с Ираном».
По его словам, даже рост торговли последних лет не меняет структурной картины:
«Торговый оборот между странами составляет около 350 млн долларов. В последние годы он действительно увеличивался, но это не тот уровень зависимости, который делал бы Грузию уязвимой».
Саникидзе также комментирует возможные торговые ограничения и тарифные сценарии, которые обсуждаются в экспертной среде на фоне обострения кризиса:
«Даже в случае введения 25-процентных тарифов это не станет критическим фактором для Грузии и не приведет к серьезным последствиям».
При этом он подчеркивает, что изменение роли Грузии возможно лишь в гипотетическом сценарии – при кардинальных политических сдвигах в самом Иране:
«Здесь есть большое «если». В случае смены режима и снятия санкций Грузия могла бы быть заинтересована в Иране как в транзитном маршруте через порты Черного моря в Европу. Но в условиях санкций эта идея невозможна».
По словам эксперта, подобные маршруты обсуждаются давно и касаются не только Грузии, но и всей логистической конфигурации Южного Кавказа, включая возможное участие Армении, Азербайджана и даже Индии в торговых цепочках через Иран.
На более ценностном уровне ситуацию оценивает дипломат Давид Чхеидзе. По его мнению, Иран – это зеркало, в котором Грузия может увидеть собственные риски. Он отмечает, что многие общества «не могут легко отказаться от хозяина, господина, властителя – политического или религиозного отца», и именно эта ловушка привела к тому, что в Иране фундаментализм «задушил тысячелетнюю, одну из величайших культур».
Чхеидзе находит пугающее сходство в том, как религия используется политиками: в сегодняшней Грузии западные ценности также стали противопоставляться местным традициям, а роль Церкви сводится к «спасению и убежищу». По его мнению, антиевропейские силы «именем морали подавляют свободу и закрывают страну», повторяя иранский сценарий превращения живого общества в серую и бесцветную систему.
Для Грузии изменения в Иране – это вопрос стратегического выживания. Чхеидзе убежден, что «освобождение и развитие Украины на севере и такое же великое освобождение и развитие Ирана на юге» обеспечит стране долгосрочную безопасность и устойчивость.
Подводя итог, Бако Хеладзе подчеркивает, что в нынешней ситуации крайне сложно предугадать дальнейшее развитие событий. Однако он акцентирует внимание на том, что географическая и политическая взаимосвязанность делает невозможным игнорирование внутренних процессов соседа:
«Если говорить кратко, то все, что происходит в Иране, неизбежно отразится на соседних странах»