«Принцип действительно личный». Юристка Наталья Морозова — о шансах наказать военных преступников

Поддержи SOVA

Начинается пятый год полномасштабного российского вторжения в Украину. Существует ли шанс, что виновные в нем когда-либо окажутся на скамье подсудимых? Что действительно считается военным преступлением с точки зрения международного права? Русская служба Би-би-си поговорила об этом с сопредседательницей правозащитного центра «Мемориал»** Натальей Морозовой.

Пятый год продолжается полномасштабное российское вторжение в Украину — и всё это время рядом с новостями о боях звучат юридические формулировки: «геноцид», «преступления против человечности», «военные преступления». С самого начала войны об этом говорят не только в Киеве, но и в ООН, и в Европе, и в США. Международный уголовный суд выдал ордер на арест президента России Владимира Путина

Чем дольше длится война, тем громче звучит вопрос: будут ли наказаны виновные в агрессии и военных преступлениях?

Человек, на арест которого выдан ордер МУС, встречается с президентом США. Подразделение, которое, по данным правозащитников и журналистов, причастно к убийствам мирных жителей в Буче, получает почетное звание гвардейского. Российские удары по гражданской инфраструктуре продолжаются — жители Киева, Сум, Харькова и других городов каждый день остаются без тепла и света.

Так что же в действительности считается военным преступлением с точки зрения международного права — а не политической риторики? И существует ли реальный шанс, что когда-нибудь виновные окажутся на скамье подсудимых?

Мы поговорили об этом с юристкой и сопредседательницей российского центра защиты прав человека «Мемориал» Натальей Морозовой. На прошлой неделе власти России объявили эту организацию нежелательной, а еще раньше, когда «Мемориал» еще работал в России, признали «иноагентами», а потом и ликвидировали по требованию прокуратуры России.

Вопрос намерений

Би-би-си: Очень трудно сейчас, в теплом Париже, начинать разговор о военных преступлениях — потому что все время держишь в голове, что в Киеве, в Сумах, Харькове сейчас глубокий минус. А российская армия, судя по всему, сознательно уничтожает гражданскую инфраструктуру, и люди в центре Европы в буквальном смысле в эту самую минуту замерзают. С юридической точки зрения такие действия — это военное преступление?

Наталья Морозова: С юридической точки зрения это прямо очевидное военное преступление, тут даже не очень много доказательств надо собирать. Главный вопрос тут только в том, как за него привлечь к ответственности.

Би-би-си: А что, собственно, считается в современном мире военным преступлением?

НМ: Знаете, я сейчас себя чувствую, как будто отвечаю на вопрос экзаменационного билета по международному гуманитарному праву. Его никто никогда толком не учил, потому что мы думали, что оно никогда нам не пригодится в реальной жизни. А теперь, к сожалению, Римский статут — наша настольная книга.

Римский статут — международный договор, принятый в 1998 году, который учредил Международный уголовный суд и определил его юрисдикцию по делам о геноциде, преступлениях против человечности, военных преступлениях и преступлении агрессии, а также закрепил принципы индивидуальной уголовной ответственности за самые тяжкие преступления, затрагивающие международное сообщество. Его подписали далеко не все страны мира, а ратифицировали не все из тех, что подписали — но именно по правилам и определениям, прописанным в этом документе, сейчас действует международное право.

НМ: Именно в Римском статуте прописаны все преступления, совершенные во время военных действий, во время широкомасштабной агрессии — и даже достаточно подробно. Если обобщить, это убийства, пытки, мародерство. Но как раз с юридической точки зрения не любое убийство на войне считается преступлением.

Би-би-си: Как убийство вообще может быть законным?

НМ: Международное гуманитарное право проводит четкую границу между теми, кто участвует в боевых действиях, и теми, кто должен быть от них защищен. Комбатанты — военнослужащие противостоящей стороны, с отличительными знаками и оружием, — считаются законной военной целью. Как бы ни звучало это жестоко, в условиях вооруженного конфликта их можно атаковать и да, убивать тоже.

Но всё, что выходит за эти рамки, — уже преступление. Гражданские лица не могут быть законной целью. Их нельзя убивать, пытать, похищать, использовать как «живой щит». Запрещены мародерство, насилие, разрушение гражданской инфраструктуры без военной необходимости. Этот перечень — длинный и четко прописанный в международных конвенциях.

Именно на этой границе — между «законной целью» и теми, кого право обязывает защищать, — и возникает вопрос ответственности за военные преступления. К тому же тут очень важен вопрос намерений атакующей стороны.

Би-би-си: Приведу пример. Если ракета была выпущена по военному объекту, но ее перехватила ПВО и обломки упали на жилой дом, где погибли мирные жители — считается ли это военным преступлением?

НМ: Для начала мы берем эту ракету и смотрим, насколько она высокоточная. У высокоточных ракет есть конкретные характеристики: например, они могут быть эффективны только в светлое время суток. Если такую ракету используют в условиях, где она не может точно попасть — например, ночью, — ее отклонение может составлять сотни метров. В этом случае применение оружия с заведомо высокой вероятностью поражения гражданских объектов мы уже рассматриваем как военное преступление, тут совершенно неважно, была ли ракета сбита ПВО или нет.

Би-би-си: А кто эти «мы»?

НМ: «Мы» — юристы, которые собирают доказательства и формируют досье для Международного уголовного суда. Таких юристов на самом деле очень много — это могут делать украинские прокуроры, украинские НКО или международные правозащитные организации. Понятно, что украинский прокурор не может напрямую допросить людей, которые нажимают на кнопку или отдают приказы выше по цепочке командования. Поэтому все материалы подаются в Международный уголовный суд, который занимается расследованием таких преступлений и в идеале, в некоем прекрасном будущем допросит и осудит людей высших чинов, которые имеют отношение к военным преступлениям.

Капля в море

https://www.youtube.com/watch?v=W7CFiluNXiM

Би-би-си: В комментариях к Нюрнбергскому процессу, где судили руководство нацистской Германии, я читала, что именно тогда был выработан принцип «у любого преступника есть фамилия, имя и адрес». Это означает, что судят конкретных людей — а не, к примеру, Российскую Федерацию как государство или партию «Единая Россия», или целиком Генштаб. Сохраняется ли этот принцип в нынешнее время?

НМ: Принцип действительно личный: все известные нам случаи по Украине пока касаются конкретных людей с именем и фамилией, обвиняемых в конкретных, совершенных ими преступлениях. Вот только проблема Международного уголовного суда в том, что его работа долгая и сложная. Он создан для наказания только высшего руководства, которое отдает приказы. В идеале его решения служат основанием для привлечения к ответственности всех ниже по цепочке командования судами на национальном уровне. Понятно, что в России до этого очень далеко.

Как работает такая система, можно посмотреть на примере Сербии. Это была одна из стран, руководителей которой судили в числе прочих Международным трибуналом по бывшей Югославии, структуре ООН, которая существовала в 1993–2017 годах. Часть высшего и военного руководства Сербии получила во время этого процесса реальные сроки.

Процессы происходили и на национальном уровне, но выдвигались обвинения в военных преступлениях даже не против десятков — против единиц.

В 1998‑99 годах армия Югославии якобы расследовала действия почти 245 военнослужащих по подозрению в преступлениях в Косово, из них 183 были официально обвинены. Но ни одно из дел не было квалифицировано как военное преступление — люди отвечали лишь за изолированные преступления вроде убийств, изнасилований или оскорблений и получили тюремные сроки до пяти лет.

Би-би-си: Но Владимира Путина все-таки у МУС обвинить получилось. Кстати, почему именно в геноциде?

НМ: С Путиным все кристально чисто и ясно с обвинениями: дело в том, что есть пять деяний, которые попадаются под определение геноцида, и депортация, похищение детей — именно один из них. Владимир Путин предельно четко говорил об этом, мы видим намерение, видим указы, слышим его слова. Да, это признак геноцида.

Страны, ратифицировавшие Римский статут, обязаны его арестовать, если он окажется на их территории.

Би-би-си: Но ведь Путин слетал в Монголию, страну, которая Римский статут как раз ратифицировала?

НМ: А вот в ЮАР он не полетел за год до этого! В Анкоридж ему пришлось лететь не самым простым путем. Я понимаю, что Международный уголовный суд и его мандат по сравнению с действиями Путина — это даже не капля в море, я даже затрудняюсь сказать, что это. Международное правосудие не всесильно. Но это пока лучшее, что у нас есть.

Геноцид — действия, совершенные с намерением уничтожить национальную, этническую, расовую или религиозную группу. К ним относятся:

Убийство членов группы.
Причинение серьезных телесных или умственных повреждений.
Создание условий, рассчитанных на физическое уничтожение группы.
Меры, направленные на предотвращение деторождения.
Насильственная передача детей из одной группы в другую

С начала российского вторжения в Украину в 2022 году появились многочисленные сообщения о насильственном похищении и депортации украинских детей. По данным украинских и международных правозащитных организаций, тысячи детей были вывезены с оккупированных территорий в Россию или переведены под контроль российских структур. Эти действия включают регистрацию детей как «приемных» в российских учреждениях, разлучение с семьями и принудительное усыновление.

Би-би-си: А кто имеет вообще право судить за военные преступления? Понятно, что это может происходить на национальном уровне, например, в потерпевшей стране, чьи жители этому подверглись. Но мы видим разные суды в разных европейских странах уже по Украине, где судят людей, которые совершали военные преступления…

НМ: Есть такое понятие как универсальная юрисдикция, когда страна, которая никак не вовлечена в конфликт, может судить людей, совершивших преступления, не имеющих гражданства этой страны и не совершивших преступления на территории этой страны, и где жертвами являются не граждане этой страны. Но тут в каждой стране регулируется немного по‑разному. Например, в Германии может быть вообще никакой связи со страной. Во Франции, например, либо жертва должна иметь французское гражданство, либо предполагаемый агрессор должен иметь французское гражданство, либо жить на территории Франции.

Би-би-си: Есть, например, такой человек Ян Петровский, он же Воислав Торден, командир ДШРГ «Русич» и человек, который свои военные преступления на камеру буквально совершал, гордился ими, с 2014 года начиная. И вот, уже поучаствовав в полномасштабном вторжении, он почему-то полетел в Европу, с пересадкой в Финляндии. В Финляндии его задержали, долго судили — пока только за преступления до начала 2022 года — присудили пожизненное, сейчас там идут апелляции. Почему это все так долго идет и почему бы человека, совершившего преступления в Украине, не выдать для суда в Украине же?

НМ: Тут я могу только повторить, что международное правосудие и правда работает очень сложно и медленно — но это лучшее, что у нас сейчас есть. Логика финских властей с невыдачей Петровского понятна: они опасаются, что в Украине ему будет что-то угрожать, боятся пыток или того, что он до тюрьмы не доедет. Они его судили сами, потому что считали, что ему угрожает опасность. Украина с ними не согласна и это оспаривает. Так или иначе Петровский получил пожизненное.

Би-би-си: Как будто бы из того, что вы говорите, и из того, что мы, впрочем, видим своими глазами, следует, что международное правосудие не очень эффективно.

НМ: Более того, тот трибунал по агрессии России, о котором так долго все говорили и который был подписан — и очень символично — 9 мая 2025 года, к сожалению, исключает трех первых лиц государства, Путина, Лаврова и Мишустина. В их ранге у них дипломатическая неприкосновенность. Пока человек выполняет свои функции, его невозможно осудить. К сожалению, пока это так.

Би-би-си: Общество веками пытается выработать какие-то правила ведения войны, определить военные преступления. Почему война сама по себе военным преступлением не считается?

НМ: К сожалению, войны случаются. Раз уже эта трагедия произошла, она должна проходить в определенных рамках — для этого и существуют правила ведения войны. Если конфликт уже идет, важно не уподобляться агрессору: не пытать, защищать раненых и военнопленных, оберегать гражданских. Все эти принципы закреплены в Женевских конвенциях и международных соглашениях. Украина старается их соблюдать, в отличие от России.

Сама война — это трагедия и преступление, но сторона, на которую напали, обязана защищаться. А защита должна вестись по правилам, чтобы не доводить ситуацию до полного озверения.

Би-би-си: И каково работать в области права, где большинство преступников, скорее всего, никогда не будут наказаны?

НМ: К сожалению, возможно, НКО и юристы в этом случае выполняют роль журналистов — по крайней мере, мы можем донести информацию миру, показать, кого мы считаем преступником. Это важно, потому что без суда и вердикта мы можем лишь называть человека потенциальным преступником. Собирая доказательства и рассказывая о них, мы даем обществу возможность самому оценить, есть ли основания считать человека ответственным за преступления. Пусть он не будет наказан, но хотя бы в общественном сознании его ответственность видна.

Подписывайтесь на наши соцсети и рассылку

«Никто не ответил, никто не осужден»

Би-би-си: Правильно ли я понимаю, что правозащитный центр «Мемориал» стал первой российской организацией, которая поехала в Украину собирать доказательства военных преступлений?

НМ: Да, да, именно НКО российская — мы первая организация. До этого россияне участвовали только в составе международных миссий. Нам казалось важным, как только появится возможность, поехать и увидеть всё своими глазами.

Би-би-си: Когда вы работали в Украине, как к вам относились люди, с которыми вы разговаривали?

НМ: Знаете, я очень удивилась, но они общались с нами нормально. Мы сразу говорили, что мы российские правозащитники. Несколько человек отказались говорить по‑русски — это был глава Бучанского совета и настоятель церкви из Бучи. Они приняли решение не использовать русский язык, но на наши вопросы по‑русски отвечали спокойно и без негативного отношения.

Би-би-си: А вы сами что чувствовали?

НМ: Это хороший вопрос. Когда я потом писала и расшифровывала записи, это было как ретравматизация — погружение в события было тяжелым. Это отличалось от опыта фиксирования пыток в полиции, чем мы много занимались в России в «мирное» время.

Здесь было иначе. Люди из одного подвала или одной камеры рассказывали о пережитом по‑разному. Один шептал, смотрел в пол, и было понятно, что пришел только из уважения к другим; другие, пережившие чудовищный опыт, хотели рассказать и считали важным, чтобы мы это зафиксировали, несмотря на то, что мы русские.

Би-би-си: Ваши коллеги Олег Орлов** и Александр Черкасов** говорили, что военные преступления в Украине напоминают и являются следствием того, что происходило с военным участием России в Чечне, Сирии и Грузии. Вы действительно видите такую прямую и практическую связь?

НМ: Да. Доклад «Цепь войн и преступлений», который писали эти авторы, прослеживает эту цепочку по именам, модусу операнди, по тому, как Россия ведет себя в военных конфликтах. Несколько дней назад была памятная дата резни в чеченском селе Новые Алды…

Би-би-си: Напомните, что там произошло?

НМ: Это чеченское село было зачищено во время войны: российские солдаты вошли туда и под предлогом поиска чеченских комбатантов жестоко убили женщин и детей, расстреливая их буквально в упор…

Би-би-си: Вспоминается Буча.

НМ: Да, именно. Как писали мои коллеги в докладе, за Новые Алды никто не ответил, никто не был осужден, процесс не состоялся. Эта безнаказанность в итоге привела к событиям в Буче и Ирпене.

Массовое убийство в Новых Алдах произошло 5 февраля 2000 года во время Второй чеченской войны. В поселке Новые Алды и окрестных районах Грозного российские федеральные силы убили несколько десятков мирных жителей. По данным общества «Мемориал», погибло 56 человек, по данным Human Rights Watch — около 60.

Европейский суд по правам человека признал виновными в этих убийствах ОМОН Санкт-Петербурга и Ленинградской области, а также ОМОН Рязани. Правительство России признает, что в тот день петербургский ОМОН проводил «специальную операцию», но утверждает, что их участие в убийствах не доказано.

Би-би-си: Насколько я помню, в Чечне правозащитники, в том числе «Мемориал», работали и с сепаратистами, и с федеральными войсками. Сейчас ни независимые журналисты, ни правозащитники не могут работать с российской стороны. Нет ли тут нарушения баланса и как это планируется решать?

НМ: Мы собираем свидетельства военных преступлений, опрашивая вернувшихся военнопленных или людей на деоккупированных территориях — это единственный способ получить информацию о военных преступлениях и преступлениях против человечности.

Би-би-си: Ваш коллега Олег Орлов говорил, что правозащитникам должно быть все равно, какая страна совершила военное преступление. Но, например, нет возможности приехать в Донецк и проверить сообщения о неизбирательных обстрелах, или в Курскую область, где российская пропаганда активно рассказывала о преступлениях ВСУ.

НМ: Да, но украинская сторона, например, дает доступ к российским пленным в тюрьмах, чтобы проверить условия их содержания. Российская сторона этого не дает — мы собираем информацию по крохам, например, о содержании украинских военнопленных в исправительной колонии № 10 в Мордовии. Условия там чудовищные, это преступление против человечности. Украинская сторона, наоборот, показывает условия содержания пленных, что их не пытают. Что касается неизбирательных обстрелов, «Мемориал» выпустил заявление о таких ударах по энергетике Белгорода.

Би-би-си: Как к этому отнеслись?

НМ: Мы посоветовались с украинскими коллегами из Харьковской правозащитной группы — они поддержали заявление. Лично мне казалось важным, чтобы украинские правозащитники занимались нарушениями, которые совершают их собственные власти. Мы фиксируем преступления и соблюдаем международное гуманитарное право. Право существует для того, чтобы не уподобляться преступнику: Путин совершает преступления, а Украина старается держаться в рамках закона.

*Власти России включили Анастасию Лотареву в реестр «иностранных агентов». Би-би-си категорически возражает против этого решения и оспаривает его в суде.

**Власти РФ считают Олега Орлова и Александра Черкасова «иноагентами», а «Мемориал» — «иноагентом» и нежелательной организацией