Россиянин Денис Куланин провел в грузинской тюрьме год и четыре месяца после того, как во время проевропейских акций разбил стекло полицейской машины. В августе его неожиданно помиловал президент, хотя, по словам Куланина, ранее он от помилования письменно отказался. Сразу после выхода из тюрьмы россиянина задержала миграционная полиция. В интервью SOVA Денис Куланин рассказал, почему участвовал в протестах в Грузии, как пережил заключение и почему оказался на свободе.
– Давайте начнем с того, как вы себя чувствуете, где сейчас находитесь и находитесь ли в безопасности.
– Честно сказать, психологически пока не могу сказать, что я сейчас что-то точно понимаю. Полностью, наверное, еще ничего не осознаю, но уже становится легче.
Сейчас мне помогают мои хорошие друзья, знакомые друзей. И я пока чувствую себя в безопасности.
Все говорят, что Армения на данный момент не так благоприятна для таких как я. Но пока я себя здесь чувствую, конечно, не как в России. Довольно спокойно. Есть всякие опасения, потому что я еще не пришел в себя.
Пока еще ничего не понятно, что будет дальше, поэтому есть опасения. Думаю, через какое-то время это все пройдет, но пока жизнь напряженная, еще ничего не понятно.
– Давайте вернемся к тому, когда и почему вы начали участвовать в протестах в Грузии.
– Первый мой протест был в 2022 году. Это был протест приехавших мирных антивоенных россиян. Митинг проходил недалеко от парламента, у памятника Шота Руставели.
Туда приходили известные российские политические деятели. Я его посетил, потому что считал, что должен приходить, должен поддерживать это европейское антивоенное движение.
Я не должен сидеть дома, а должен присутствовать на мирных митингах.
Потом начались митинги в 2023 году в Тбилиси. Это были митинги против «российского» закона, по-моему, об иностранных агентах.
Я тоже решил принять в них участие, потому что знаю, что значит этот закон. Знаю, что этот закон означает авторитарную политику, преследование оппозиционных деятелей, людей, несогласных с действиями власти. Такие законы сейчас действуют у нас в России.
Я с ними знаком, поэтому знал, что эти законы нужно отменять и нужно поддерживать людей, которые их не хотят.
Дальнейшие митинги у нас были антивоенными. В 2024 году начались более серьезные столкновения с полицией.
Я считал, что не должен сидеть в стороне, должен поддержать мирных людей. Я видел, как в России избивают людей. И здесь, когда люди понимают, что это все с наводки России происходит, я понимаю, что эта ответственность тоже моя. Моя страна сейчас оказывает давление на Грузию.
Я до сих пор испытываю за это ответственность и принял решение, что на каждом дальнейшем митинге должен быть и должен помогать мирным людям в Грузии. Как минимум меньше бояться полиции.
Так же я вышел и в 2025 году. Это уже было более массово, это был более грубый митинг, в который я влюбился. Влюбился в то, что понял, какие люди начали выходить. Понял, чего мне не хватало в России, и увидел это в Грузии.
Мне очень не хватало в России того, чтобы люди левых взглядов, правых взглядов, люди центральных, нейтральных взглядов объединялись. Я это увидел в Грузии.
Я увидел, что на митингах в первых рядах стоят и люди левых взглядов, и правых. Видно, что стояли и националисты, и либералы. И они вместе понимали, что есть одна общая угроза и нам нужно вместе ей противостоять.
Мне это в Грузии очень понравилось, зацепило. Я сказал, что это правильно. Мы должны все там быть.
На мирном митинге в 2025 году я разбиваю стекло. Это был момент, когда всех начинают арестовывать, заливать перцем, избивать людей.
И в этот момент я разбиваю стекло в полицейской машине. И все – я оказываюсь в тюрьме.
– Что оказалось самым тяжелым за год и четыре месяца в тюрьме?
– Люди, которые сидят вместе с тобой в этом помещении, конечно, не так сильно воодушевляют тебя. Но больше всего тяжело было принять, что твою мирную жизнь отобрали и твоего привычного комфорта больше нет.
Ты теперь ешь еду, которая тебе не нравится. Тебя не отводят туда, куда тебе нужно. Ты просишь то, что хочешь, а тебе этого не дают.
И понимаешь, что это тяжело.
Ты мог хоть десять, хоть двадцать раз быть на митинге, поддерживать людей и быть бесстрашным, но когда оказываешься за это в тюрьме, первое время тяжело.
Мне кажется, даже самый сильный человек проходит через это тяжело.
– А, находясь в тюрьме, вы следили за продолжением протестов?
– Бывает, что ты сидишь в камере, а у людей там ничего нет, нет телевизора, и ты ничего не можешь видеть.
Потом нам начали помогать активисты, зачислять деньги на мою карту, и получилось купить телевизор. Включили грузинские каналы.
Конечно, невозможно было не следить. Получалось и из тюрьмы за этим наблюдать.
– Насколько велика была поддержка активистов и как скоро она появилась после того, как вы попали в тюрьму?
– Когда начали приходить письма от людей, первые письма – это что-то, что невозможно описать.
Мне кажется, это очень приятно, когда тебе совершенно незнакомый человек присылает письмо на грузинском, а ты, не зная, что там написано, пытаешься найти грузина, который тебе это переведет.
И ты понимаешь, что там написано очень много интересных, классных вещей.
– А удалось ли вам познакомиться с другими осужденными участниками протестов?
– Да, конечно. В основном с россиянами. Больше всего у меня коннект выстраивался с Артемом Грибулем, Антоном Чечиным. Потом я познакомился с Инсафом Алиевым – тоже прекрасный человек, очень сильный, позитивный, очень легко воспринимающий людей, с которыми мы вместе сидели. Его позитив и уверенный настрой очень сильно отвлекали от всего происходящего. Инсафа я хотел бы выделить как человека, который очень жесткий и молодец.
Больше мне не получилось ни с кем посидеть. Я сидел только с Инсафом Алиевым, Артемом Грибулем и Антоном Чечиным.
Но получилось пообщаться, познакомиться со Звиадом Цецхладзе, Вепхия Касрадзе. С Зурабом Ментешашвили тоже получилось пообщаться – классный мужик, очень сильный, очень интересные идеи он выражал, которые я тоже поддерживал.
Остальная информация, наверное, доходила через письма. Я тоже писал письма другим людям через волонтеров, и они уже отправляли их в другие тюрьмы, потому что напрямую общаться между тюрьмами не получается.
– Что касается последних событий: вы рассказывали, что вам передали документ на подпись, который впоследствии оказался прошением о помиловании. Как это выглядело? Предоставлялся ли вам перевод и присутствовал ли при этом адвокат?
– Нет, конечно. Вообще ничего не предоставлялось.
Есть камера, есть дверь, а в двери есть большое отверстие, которое в простонародье называется «кормушкой».
Один-два раза в неделю к тебе приходит социальный работник. Он приходит без переводчика, без адвоката, приносит то, что тебе нужно: конверты, письма. И обычно он также приносит какие-то документы, которые тебе приходят.
В этот раз это было в июле. Я не помню дату. Пришел социальный работник, принес документ, на котором все было на грузинском, и стояло место для подписи.
Я спрашиваю: «Что это?»
Она сказала: «Хотите ли вы уйти раньше? Хотите ли вы досрочного освобождения?»
Я говорю: «Ну, допустим, возможно, да. Что вы хотите?»
Она говорит: «Вот этот документ – это амнистия».
То есть слова «помилование» вообще не было. Она сказала, что это амнистия, что я могу принять участие, что амнистия выдается раз в год от президента.
И я по своему незнанию, по своим надеждам, потому что все тогда было тяжело, решил: ну ладно, подпишу. И подписал.
Социальный работник ушел. Через пару дней к нам как раз заходит Инсаф Алиев. Мы тогда еще друг друга не знали, как раз в это время познакомились.
Я говорю ему, что пару дней назад мне пришел документ, и я подписал амнистию.
Он спрашивает: «Что за амнистия? Что за документ?».
Я начал объяснять, говорю, что на самом деле точно не могу понять, что это был за документ.
Он говорит: «Ты сомнительный документ подписал. Давай звать обратно социального работника».
Мы позвали социального работника. Он пришел только на следующий день. В совокупности прошло, может быть, три-пять дней.
Приходит человек и говорит: «Вот вы подписали помилование».
Я спрашиваю: «Что за документ я подписал?».
Он говорит: «Вы подписали помилование президенту».
Я говорю: «Вы же мне сказали, что это амнистия. Если бы вы мне сказали, что это помилование, я бы не стал его подписывать. Я не собираюсь получать помилование от президента, который меня же посадил в тюрьму и других людей посадил в тюрьму. Я не хочу его подписывать».
Она сказала: «Вы первый человек, который отказывается. Если хотите отказаться, я дам вам лист, вы напишете на русском языке и подпишете, что отказываетесь».
Я написал на русском языке, что отказываюсь от помилования. Очень коротко, на имя директора тюрьмы, по-моему, если не ошибаюсь. И подписал.
Также я потребовал, чтобы это было на грузинском. На грузинском она написала сама, дала мне, я его просто подписал.
И все, мы успокоились. Я был уверен, что мой отказ уже ушел.
В августе должна была быть либо амнистия, либо помилование того года. Я понял, что оно прошло и я туда не попал. Значит, все отлично, все хорошо. Мне помилование не нужно было.
Проходит год, и 27 августа я выхожу из камеры на обычную вечернюю проверку, и мне говорят: «Свобода».
Я сначала вообще не поверил, что происходит, и не хотел выходить из камеры. Думал, что это какая-то провокация со стороны администрации, что меня хотят куда-то вытащить, может быть, перевести из камеры.
Поэтому я сказал: «Я требую адвоката и без адвоката никуда не уйду. Мне нужен звонок».
Дежурные ушли, потом вернулись через полчаса. Сказали собирать вещи. Я никаких вещей не собирал, они до сих пор там, остались в камере, я оставил их Антону.
Потом, еще примерно через полчаса, приходит сам начальник и говорит: «Я тебя выведу позвонить. Выходи, бери с собой блокнот».
Я вышел, пошел с дежурными к телефону. Они начали с начальником о чем-то говорить по рации.
Я по лицам сразу начал понимать, что они на меня смотрят и пытаются говорить так, чтобы я ничего не слышал и не понимал, что происходит.
Я уже понимал, что от меня что-то скрывают и, скорее всего, мне никто не даст позвонить.
В итоге меня повели вниз, в карантин.
Я уже по дороге говорил: «Ребята, в карантине нет телефона. Я иду в шортах, я иду в майке. Вы понимаете, что я не собрал никаких вещей. Вы мне сто процентов не дадите позвонить. Как вы собираетесь меня отпускать на свободу, если я все вещи оставил? Верните меня в камеру. Я хочу собрать вещи и ждать адвоката, которому вы обещали дать позвонить».
В итоге меня закрывают в карантине.
Когда меня уводили из камеры, я вместе со своими сокамерниками, с Антоном Чечиным и еще двумя заключенными, протестовал. Мы точно заявляли, что понимаем, что произойдет, если меня выпустят: меня депортируют.
Я говорил, что меня депортируют в Россию. Мы были уверены, что если меня сейчас отпустят на свободу, у меня будут проблемы.
Учитывая эти заявления, мне все равно не дали никому позвонить. Когда меня отправили в карантин, мне обещали: «Ты выйдешь на свободу, никакая миграция тебя не заберет, успокойся, все нормально, все хорошо». Я, конечно, во все это уже не верил.
Видимо, ребята из камеры собрали мне небольшой пакет вещей и важные документы, потому что переживали, что я вообще уйду без ничего. Передали джинсы, кроссовки и маленький пакет документов.
Я тогда уже понимал, что все – надо выходить и уже на свободе бороться с тем, что будет дальше, с Миграционной службой или чем-то еще.
Я вышел из тюрьмы, меня встречает полиция, надевает наручники.
Я сразу требую адвоката. Мне его не дают. Я не подписываю никаких документов. Меня сажают в машину, и девять часов я просидел с руками в наручниках за спиной возле Миграционной службы.
Вот такой был путь после помилования.
– Вы оказались в миграционном центре. Обсуждалась ли прямо депортация в Россию и как в целом развивались события с выбором страны, куда вас собирались отправить?
– Самое важное в этой ситуации было, когда я уже третий или четвертый час сидел в машине. Там сидели я и полицейский, еще один полицейский находился снаружи.
К нашей машине подходят двое людей в штатском, открывают дверь и говорят:
«Мы тебя знаем, мы все знаем. У тебя одна дорога – в Россию».
Я говорю: «Для начала я хочу, чтобы мне дали адвоката, а потом уже поговорим о каких-то дорогах».
Сначала они дали мне выбор, спросили, куда я хочу поехать. Угроз в этот момент еще не было, они появились чуть позже.
Подходит человек и говорит: «Мы – Миграционная служба, я твой кейс-менеджер. Что ты хочешь делать дальше?».
Я говорю: «Я сейчас должен быть на свободе. Либо я должен быть на свободе, либо меня должны депортировать в какую-то страну».
Он говорит: «На свободе ты не будешь, это сто процентов. Ты будешь депортирован».
Я говорю: «Тогда, если я буду депортирован, дайте мне адвоката. Я испытываю опасения, я не хочу оказаться в России. У меня есть эти опасения. Все прекрасно понимают почему».
Он сказал: «У тебя есть двое суток. Если за двое суток ты не находишь паспорт и не покупаешь билеты, ты уезжаешь в Россию».
И они говорили, что сто процентов это обеспечат. Началось психологическое давление. Я переживал, что за два дня никто ничего не успеет, это нереально. Потом люди ушли. До девяти утра меня уже никто не трогал. Я просто сидел в машине.
Утром меня заводят в Миграционную службу. Я опять несколько раз прошу: «Дайте мне адвоката. Уже утро, я могу позвонить, дайте мне позвонить».В итоге меня оформили и отправили в камеру с шестью людьми. Пообещали, что в этот день дадут позвонить. Я ждал. Это было уже около двенадцати часов дня, и до пяти вечера я ждал звонка.
В пять вечера меня уводят звонить. Я звоню своим правозащитникам и слышу, что они смогут прийти ко мне только завтра, возможно, в воскресенье, потому что сейчас их не пускают: пятница – праздник, никаких приемов нет. На этом основании у меня начались нервозность и злость. Потому что вопрос касается жизни, а Миграционная служба говорит, что у них праздник и они никого не могут пустить.
В тот же день, когда мне дали позвонить, я уже все понял и сказал, что объявляю сухую голодовку, потому что мне не дают никакой возможности защищаться.
Мне сказали, что через двое суток у меня должны быть паспорт и билеты, а я ни до кого не могу дотянуться, достучаться. У меня нет возможности выполнить даже такие жесткие требования.
Я объявил сухую голодовку и провел на ней двое суток, до суда.
Дальше был суд. Мы купили билеты на 1 сентября, а суд был, по-моему, 30 августа. На суде все были за то, чтобы я уехал. Нам вроде разрешили, и судья сказал: да, вы уедете.
Но возможности двое суток быть на свободе с друзьями, попрощаться и уехать самому мне не дали. Добровольно уехать мне разрешили. Сказали: «Вы остаетесь в миграционной тюрьме и 1 сентября улетаете».
Все обрадовались, сказали: отлично, все хорошо, в Россию никто не едет. Но 31 августа, по-моему, моим адвокатам говорят, что судья не разрешил мне добровольно уехать 1 сентября. И в этот момент я понял, что что-то начинается. Что-то, видимо, произошло, кто-то чего-то хочет. Возможно, реально кто-то хочет отправить меня в Россию.
Правозащитники начали бить в колокол, местные адвокаты, люди, которые меня поддерживали, друзья – все начали переживать, наверное, в какой-то момент даже больше, чем я. Потому что сначала сказали одно – суд сказал одно, а по факту произошло другое.
Человек вроде помилован, должен быть освобожден, а его депортируют в страну, куда все понимают, что его отправлять нельзя. Так не должно было происходить.
С этого момента началась общественная огласка, которая, видимо, очень сильно мне помогла. Пошла очень большая поддержка. И либо люди, которые хотели совершить то, что начали, поняли, что ситуация выходит из-под контроля, либо решили все-таки сделать все по процедуре, по закону: не отправлять меня в Россию и дать возможность уехать.
В итоге мне дали возможность 4 сентября улететь на самолете в Армению.
– Позже в прощальном письме вы писали, что всем сердцем были бы рады остаться в Грузии. Насколько болезненным для вас оказался сам факт того, что страну пришлось покинуть?
– Настолько болезненным, что мне до сих пор очень жаль. Я до сих пор практически не отрываюсь от телефона, общаясь с людьми, с которыми меня разлучили.
Конечно, я хотел бы остаться в стране. Остаться с людьми, которые поддерживали меня с самого начала, большинство из которых я вообще не знал до того, как меня посадили в тюрьму. За этот период, за полтора года, они стали мне очень близкими друзьями.
Самое важное я понял, наверное, в миграционной тюрьме. У меня были опасения, что я уеду в Россию. Я действительно тогда переживал. Уже были всякие дурные мысли о том, чем все закончится и что делать дальше.
Но когда произошел суд, когда я пришел в зал и увидел, что он забит людьми, большинство из которых я вообще не знаю, но они пришли меня поддержать, это очень сильно спасло меня от тех мыслей и очень личных проблем.
Мне в какой-то момент даже не хотелось жить, на самом деле. А люди, которые сидели в зале, просто своим присутствием привели меня в чувства.
Я понял тогда в суде, что у меня пропали страхи. Я перестал опасаться, перестал думать о плохом. Страхи и опасения заменились мыслями о том, что мне достаточно этих людей. Что дальше будет со мной, отправят меня в Россию или нет, уже было не так важно.
Мне было важно, что у меня появилась грузинская семья, которая сделала просто невероятные вещи, оказала невероятную поддержку, вцепилась в меня и не дала моей жизни разрушиться. Не дала мне уехать в Россию, не дала отправить меня в Россию.
Я всю жизнь буду благодарен этим людям. И я пообещал, что сделаю все, чтобы как можно раньше вернуться в эту страну.
Меня спрашивают: «Хочешь поехать в Европу?». Я говорю: «Нет. Я хочу обратно в Грузию, хочу обратно к этим людям, ко всем. Работать».
