Венесуэльский прецедент
Грузия давно живет в состоянии политической турбулентности. Массовые протесты последних лет стали частью повседневной реальности, а улица превратилась в постоянный фактор давления на власть. Но важно не только то, что происходит внутри страны, – важно, как общество интерпретирует внешний контекст. Сегодня этот контекст меняется стремительно и не в пользу статус-кво.
Прецедент с Венесуэлой стал сигналом: Вашингтон больше не ограничивается санкциями, дипломатическими формулами и «долгой игрой». Захват действующего главы государства показал, что в определенных условиях США готовы действовать напрямую, силой и брутально, превращая политический конфликт в вопрос физического контроля. Для грузинской аудитории это не столько про Мадуро, сколько про демонстрацию решимости – и про то, что понятие «неприкасаемости власти» перестает быть универсальным.
Иран – опасный сосед
Соседний с Грузией Иран вновь входит в полосу нестабильности – внутренние массовые протесты перестают быть лишь социальным раздражителем и начинают пересекаться с прямой внешней угрозой. Последняя неделя ознаменовалась столкновениями в городах, закрытием рынков, забастовками торговцев и настоящими уличными боями с силами безопасности. Масштабы выступлений пока уступают протестам 2019 и 2022 годов, но их характер тревожит режим аятолл все сильнее. Иран сталкивается с новой реальностью: внутренние волнения совпали по времени с резким повышением внешних ставок. Дональд Трамп открыто заявил: Соединенные Штаты готовы вмешаться, если иранские власти начнут «убивать мирных протестующих».
Формула звучит знакомо, но теперь она подкреплена свежим прецедентом. Захват Мадуро американскими военными стал для Тегерана не абстрактной новостью, а тревожным сигналом: граница между санкциями, военными ударами и прямым изъятием лидера больше не выглядит непреодолимой. Реакция в иранских элитах была нервной. Политики и силовики заговорили о «режиме выживания», а Высший совет национальной безопасности собрал экстренное заседание, пытаясь одновременно снизить градус насилия внутри страны и подготовиться к возможным внешним ударам.
Внутренние обсуждения, по признанию самих чиновников, все чаще вращаются вокруг одного вопроса – что произойдет, если экономический крах окончательно деморализует силовые структуры. Опыт Венесуэлы и Сирии, где экономическое истощение стало прологом к обрушению режима, в Исламской Республике теперь изучают как прямое предупреждение.
Ответ Тегерана на угрозы Вашингтона жесткий, но показательно оборонительный. Министр иностранных дел Аббас Арагчи отверг возможность внешнего вмешательства, одновременно признав: часть протестов носит социальный характер. Он обвинил США в двойных стандартах и напомнил, что даже сами американские власти применяют силовые меры против беспорядков у себя дома. При этом Иран дал понять, что любые попытки давления будут встречены военной реакцией, а ответственность за эскалацию ляжет на Вашингтон.
«Жители Ирана, пострадавшие от временных колебаний обменного курса, в последнее время проводят мирные протесты, на что они имеют полное право. Помимо этого, мы стали свидетелями отдельных случаев насильственных беспорядков, включая нападения на полицейский участок и метание коктейлей Молотова в полицейских.
Учитывая развертывание президентом Трампом Национальной гвардии на территории США, он, как никто другой, должен понимать, что преступные нападения на государственную собственность недопустимы. Именно поэтому сегодняшнее послание президента Трампа, вероятно, находящегося под влиянием тех, кто боится дипломатии или ошибочно считает ее ненужной, является безрассудным и опасным.
Как и в прошлом, великий народ Ирана решительно отвергнет любое вмешательство в свои внутренние дела. Аналогично, наши мощные вооруженные силы находятся в состоянии готовности и точно знают, куда нацелиться в случае любого посягательства на суверенитет Ирана».
Those in Iran impacted by transient exchange rate volatility have recently been peacefully protesting, as is their right.
Separate from that, we have witnessed isolated incidents of violent riots—including attacks on a police station and throwing of Molotov cocktails at police… pic.twitter.com/ND5oajUuxt
— Seyed Abbas Araghchi (@araghchi) January 2, 2026
Экономическая основа нынешнего кризиса не нова – национальная валюта продолжает падение, инфляция размывает доходы, санкционное давление сжимает экспорт нефти и финансовые каналы. Ситуацию усугубляет управленческий паралич: кадровые перестановки в финансовом блоке и косметические изменения валютной политики не дали результата. Даже президент Масуд Пезешкиан публично признает отсутствие решений, фактически фиксируя состояние системного тупика:
«Благополучие народа – моя ежедневная забота. В нашей повестке дня стоят основополагающие задачи по реформированию денежно-кредитной и банковской системы и сохранению покупательной способности населения. Я поручил министру внутренних дел выслушать законные требования протестующих в диалоге с их представителями, чтобы правительство могло действовать всеми силами для решения проблем и ответственно реагировать на них».
За публичной риторикой скрывается куда более тревожный слой. По данным, опубликованным в американских и британских СМИ, у верховного лидера Ирана Али Хаменеи существует запасной сценарий на случай, если силовой аппарат начнет распадаться. Речь идет о плане экстренного бегства из страны вместе с ближайшим окружением. В качестве возможного убежища источники называют Россию – страну, где ранее нашел защиту сирийский лидер Башар Асад и где, как считают в окружении Хаменеи, еще сохраняются гарантии личной безопасности при крахе режима.
Символика здесь слишком очевидна, чтобы ее игнорировать: даже сама возможность такого плана говорит о глубине недоверия верховной власти к устойчивости системы.
«86-летний Хаменеи планирует бежать из Тегерана в сопровождении ближайшего окружения, состоящего из 20 помощников и членов семьи, если он увидит, что армия и силы безопасности, призванные подавить беспорядки, дезертируют, перебегают на сторону противника или не выполняют приказы».
Отсутствие Хаменеи в публичном пространстве в дни протестов лишь усилило эти опасения. Редкие заявления аятоллы звучат жестче президентских и апеллируют к подавлению «бунтовщиков», но за этим просматривается страх повторения венесуэльского сценария – момента, когда внешняя сила воспользуется внутренним разломом. Именно поэтому нынешние протесты подавляются с особой осторожностью, чтобы не допустить ни сакрализации улицы, ни раскола силовых структур.
В этом контексте Иран сегодня – не просто страна с очередным витком недовольства. Это государство, оказавшееся между обвалом экономики, кризисом легитимности и новым типом внешнего давления, где угрозы подкреплены действием. Захват Мадуро стал для Тегерана напоминанием о том, что эпоха условных правил заканчивается. И если раньше смена режима в Иране рассматривалась лишь как гипотетический сценарий, то теперь сам страх перед ним начинает влиять на решения власти, усиливая репрессии и закрывая пространство для компромисса.
Парадокс в том, что именно эта логика выживания делает систему еще более уязвимой. Чем жестче ответ, тем выше риск новой волны протеста. Чем глубже экономический кризис, тем слабее лояльность силовиков. И чем громче звучат внешние угрозы, тем реальнее становится то, чего в Тегеране боятся больше всего – момента, когда внутренний кризис и внешний прецедент совпадут во времени.
Бремя для ЕС или гарантия мира? Сколько стоит поддержка Украины
Грузинский фактор: от периферии к зоне косвенного давления
На этом фоне угрозы в адрес Тегерана для Тбилиси звучат особенно показательно. Иран – государство с гораздо большим военным, демографическим и геополитическим весом, чем Грузия. Если даже он оказывается объектом прямого давления и угроз вмешательства, то логика «малые страны вне зоны риска» начинает трещать по швам. Это не означает, что Грузия становится целью, но означает, что она перестает быть «вне уравнения».
В Тбилиси прекрасно понимают, что связи с Ираном – пусть ограниченные – теперь будут рассматриваться под увеличительным стеклом. Торговля, транзит, гуманитарные контакты, дипломатические каналы, которые еще недавно преподносились «Грузинской мечтой» как нейтральные, в новой реальности могут быть интерпретированы как политический сигнал. Особенно в момент, когда Иран все чаще фигурирует в американской риторике как потенциальный объект силового давления.
Но главный эффект – внутренний. Для части грузинского общества происходящее за пределами страны становится источником политической энергии. Улица внимательно следит за тем, как Запад реагирует на кризисы, и делает собственные выводы. Если международная среда кажется более жесткой к авторитарным режимам и менее терпимой к «серым зонам», это усиливает ощущение, что давление на власть внутри Грузии может быть эффективным.
В этом контексте фигура олигарха Бидзины Иванишвили вновь оказывается в центре символического конфликта. Для его сторонников он остается гарантом стабильности, для критиков – воплощением закрытой, неподотчетной власти. И захват Николаса Мадуро американским спецназом сейчас в Тбилиси воспринимается не буквально, а метафорически: как напоминание о том, что даже самые укоренившиеся политические конструкции могут рухнуть, если совпадут внутренний кризис и внешняя решимость.
Речь не о сценарии силового вмешательства в Грузии. Но современная политика работает не только через действия, но и через ожидания. И ожидание перемен – один из самых мощных факторов мобилизации. В этом смысле Каракас и Тегеран становятся частью грузинского политического ландшафта, даже находясь за тысячи километров.
Могут ли эти события спровоцировать новый всплеск протестов в Грузии? Сами по себе – вряд ли. Но они способны усилить любой внутренний триггер – будь то очередной спорный закон, внешнеполитический разворот или экономическое напряжение. История показывает: грузинские протесты часто вспыхивают, когда внутреннее недоверие совпадает с ощущением, что международная обстановка больше не гарантирует неприкосновенность власти.
И новый мировой порядок, в котором прецедент становится важнее договоренностей, постепенно добирается и до Тбилиси. Пока – в форме вопросов, сомнений и политической нервозности. Но именно из таких состояний и рождаются большие уличные движения.
Фэмили фото с Путиным: премьера Грузии раскритиковали за поездку в Ашхабад
