Немецкий депутат Европарламента Сергей Лагодинский во вторую годовщину гибели российского оппозиционера Алексея Навального, которого знал лично, поделился с DW воспоминаниями о нем.Ровно два года назад в колонии умер Алексей Навальный. Депутат Европарламента Сергей Лагодинский хорошо знал политика лично. В интервью DW он поделился воспоминаниями о своем знакомстве с Навальным, совместной учебе в Йеле и дальнейшей дружбе.
DW: Два года назад не стало Алексея Навального. Вы были знакомы с ним лично, проходили вместе обучение в Йельском университете. Насколько близко вы общались?
Сергей Лагодинский: Мы близко общались именно во время нашего пребывания в Йельском университете. Это был, в принципе, один семестр, но он был очень интенсивный. Мы все жили на одной территории в пределах Йельского университета и очень много и постоянно друг с другом взаимодействовали.
Там была и семья Леши. Поэтому я знаю и его жену Юлю, и их детей. После того, как мы разъехались — Алексей с семьей в Москву, а я назад в Берлин, — мы были постоянно в контакте и обменивались различной информацией. После того как Алексей попал в Берлин, в клинику «Шарите» (где Навальный проходил лечение после отравления. — Ред.) , то и в этот момент его жизни мы тоже общались и виделись.
— В целом кем для вас был Алексей Навальный? Что он для вас значил?
— Алексей был очень открытым, очень умным и в то же время абсолютно доступным в общении человеком. У него было хорошее чувство юмора. Это, естественно, привлекало всех. И это функционировало не только на русском языке, с русскоязычными, на нашем курсе, так сказать. В Йельском университете, несмотря ни на какие разные мнения, все очень любили Навального вот за такой юморной характер.
— Виделись ли вы с Навальным, когда он был в Берлине, и при каких обстоятельствах в последний раз?
— В Берлине мы виделись. Я был одним из первых, кого Леша и Юля пригласили к нему в палату, когда он более-менее пришел в себя. Я очень благодарен им за эту возможность говорить, обсуждать ситуацию в Германии. Потому что им обоим было очень интересно понять, в какой ситуации они находятся именно с немецкой точки зрения. Я пытался объяснять, каким-то образом рассказывать о Германии. Естественно, что мы говорили не только об этом. И в последний раз я их видел перед их отъездом из Берлина.
— А как вы отнеслись к решению Навального вернуться в Россию? Вы пытались его отговорить?
— Я задавал вопросы, насколько это правильно, насколько это безопасно, есть ли какой-то план на случай, если произойдет что-то непредвиденное. Но я чувствовал и знал, что этот человек — и не только он, но и Юля тоже — убежденные патриоты своей родины, именно в лучшем смысле этого слова. Поэтому я понимал, что там играет большую роль какой-то принципиальный подход, который я как человек, который 30 лет уже не живет в России и не имеет никаких сентиментальных чувств к ней, может быть, и не мог понять. Поэтому я не брал на себя роль морализатора. Я отнесся к этому решению с пониманием.
— Алексей Навальный был лидером российской оппозиции. Что изменилось после его смерти, на ваш взгляд?
— После его смерти изменилось очень многое. Но не только из-за его смерти. Нужно смотреть, что происходит в мировом контексте. Многое изменилось в России. Но, в принципе, после смерти Алексея исчез какой-то центр координации для многих молодых людей в РФ. Навальный был героем и такой точкой, на которую равнялось, на которую смотрело молодое поколение. Если посмотреть сейчас на оставшихся лидеров российской оппозиции или гражданского общества, то очень мало таких людей, которые говорят на языке молодого поколения.
Учитывая то, что в России к этому моменту репрессии идут полным ходом, и очень многие уже покинули Российскую Федерацию, нет возможности развиться в этом направлении. Поэтому осталась брешь, осталась пустота, в том числе и политическая. Не в плане какой-то идеологии. А в плане именно лидерской личности.
— Насколько, с вашей точки зрения как евродепутата, ослаблена сейчас российская оппозиция?
— А как она может быть не ослаблена, если ее выставили за дверь или посадили в тюрьму? Если все возможности коммуникации замедляются или упраздняются? И если в стране устроили вот такую пропагандистско-бесноватую атмосферу?
— А Юлия Навальная, с вашей точки зрения, насколько в состоянии продолжить дело мужа?
— Юлия Навальная продолжает дело мужа, и это тоже очень героическая стезя. Давайте, не будем забывать, что это, в первую очередь, личная трагедия. И это очень трудно — взять себя в руки, зажать волю в кулак. Я был на Мюнхенской конференции по безопасности (MSC) как раз в день гибели или убийства Алексея Навального. Мы собирались встретиться с Юлией как раз, просто на кофе.
И непосредственно после этой трагической новости, о которой я, кстати, узнал прямо во время моего интервью с DW, должна была выступать Юля. И она вышла на сцену. Вы помните, наверняка, эту речь. Насколько человек в такой ситуации смог действительно не только произнести правильные слова, но и cжать себя в кулак и продолжить политическую работу, поэтому я считаю, что Юля сделала героическую работу и героические усилия.
А о том, что она транслирует, что она говорит, что она предлагает российской общественности в качестве идеологической или какой-то политической линии, мне очень трудно судить, потому что я не являюсь адресатом этого всего. Но да, естественно, они сталкиваются с проблемами такими же, с какими сталкиваются все остальные оппозиционные политики. Я думаю, это очень трудно.
Может ли человек, даже если это супруга, даже если вдова, просто взять и предложить что-то взамен своего погибшего героического мужа? Это просто невозможная задача. И понятно, что Юля — это другое, это что-то новое, и она каким-то образом пытается найти другие, новые смыслы. А это процесс всегда очень трудный. Я думаю, что он займет еще определенное время.
— Вопрос по поводу платформы российской оппозиции при ПАСЕ. Они впервые сейчас собрались в конце января в Страсбурге, собираются отстаивать права антивоенных россиян. Но внутри самой оппозиции много конфликтов. ЕС это не смущает?
— Ну, во-первых, эта платформа не имеет отношения к институтам Евросоюза. Она создана при Совете Европы. Я считаю, что это хорошо, что это правильный шаг. Но этот институт не следует переоценивать в плане его представительских амбиций — он больше экспертный. Тем не менее последняя декларация, которая была одновременно и первой с их стороны, о России фашистской несла очень интересный посыл. Они начинают говорить от имени россиян в изгнании, а может быть, и других россиян, которые им сочувствуют и видят и поддерживают их изнутри России, даже, может, и не говоря об этом.
В этом плане я считаю, что этот сигнал был очень интересный и, в принципе, правильный. Поэтому я не вижу больших проблем в том, что есть какие-то ссоры, если они происходят в цивилизованной форме. Я всегда говорю, что они как бы находятся под увеличительным стеклом любой демократии. То, что там происходит, — да, это плюрализм. А плюрализм политический очень часто выливается и в личностные обиды, в личностные конфликты.
— И последний вопрос насчет инициативы в Берлине назвать улицу, например возле российского посольства, именем Алексея Навального. Как вы думаете, это вообще реалистично и нужно?
— Я считаю, что это хорошая идея. Но там есть формальные проблемы. Поэтому было трудно это осуществить, во всяком случае, в тот момент, когда это эта инициатива была актуальна. Насколько я помню, во-первых, это решение района. Оно принимается районом и Берлином. А во-вторых, должно пройти 5 лет после гибели человека. Это делается для того, чтобы показать, что это действительно исторически релевантная личность.
