Известный российский журналист Андрей Архангельский рассказал DW о компромиссах, на которые приходилось идти в России, и культурных привычках россиян.В своей книге «Страна, решившая не быть» журналист Андрей Архангельский анализирует, как российское общество пришло к катастрофе 24 февраля. В интервью DW к четвертой годовщине начала полномасштабной войны России против Украины он размышляет о вине, самоцензуре и утраченной вере в силу слова.
«Компромиссы как самообман»
DW: Свою жизнь вы посвятили российской культурной журналистике, ваши тексты изучали на журфаках. В карьерном смысле ваш путь тоже складывался успешно — вы много лет работали заведующим отделом культуры старейшего и престижного журнала «Огонек». Как свидетель того, как работали механизмы культурного медиа, как бы вы ответили на вопрос: есть ли вина культуры в том, что война стала возможной?
Андрей Архангельский: Вина — не культуры вообще, а именно культуры 1990-2000-х — в том, что в эти годы огромный тоталитарный опыт прошлого не был проработан. Не были подвергнуты суровому историческому и этическому анализу прежние захватнические войны. Кавказская война в XIX веке длилась 50 лет, она описана в десятках важных произведений русской культуры. Именно оттуда, видимо, родом эти безумные идеи о войне как о якобы «очищении» или форме «воспитания». Это все нужно было проговаривать, прорабатывать как травму в 1990-2000-е — не говоря уже о сталинизме, бациллами которого по-прежнему пропитано общество. Культура, конечно, была в 1990-е не в том состоянии, чтобы перевернуть массовое сознание. Но и малого не было сделано. Я помню разговоры в редакциях в 2000-е: «сколько можно про Сталина, люди уже устали от этого». В итоге необходимый разбор прошлого принял форму любования «ароматом эпохи».
— Что вы сегодня думаете о самоцензуре и компромиссах, на которые шли российские журналисты? Можете ли вы рассказать о своем опыте — как усиливалось это давление? О каком компромиссе вы жалеете сегодня?
— Я благодарен своей редакции и «Коммерсанту» за то, что, по крайней мере, мне не пришлось идти на компромиссы, несовместимые, так сказать, с жизнью. Умеренно-либеральные редакции долгое время имели больше свободы. Они были ограждены от пропаганды, не участвовали в общем карнавале ненависти — как государственные медиа. Это создавало иллюзию непричастности к совершению зла. При этом, начиная с 2000-х, каждый из пишущих хорошо понимал, о чем можно писать, а какие темы являются заведомо непроходными. Когда ты соглашаешься с этими правилами, ты соглашаешься на самоцензуру. В качестве спасения я хватался за культуру: там можно было с помощью сарказма, иронии, намека, иносказательно выразить то, что нельзя было выразить открыто. «Спрятаться за культурой»: еще один самообман родом из авторитарного общества. Ирония и сарказм не спасают общество от сумасшедших идей. Культура не может остановить войну — тем более культура, в которой не проработаны предыдущие травмы. Как разгребать новые авгиевы конюшни — сегодня это даже невозможно представить.
Культурные практики, приведшие к катастрофе
— Вы говорите о культуре как о наборе практик и привычек, а не как о книгах и спектаклях. Если применять эту оптику, какие именно культурные привычки сделали войну возможной?
— Даниил Борисович Дондурей описывал такой случай: в 1990-е годы шахтеры накрывали ватниками английские датчики, которые сигнализировали об опасной концентрации метана в шахте — в надежде, что пронесет. Это «пронесет», говорил Дондурей — это и есть культура. Это «пронесет» принимает разные формы. Например — форму общей надежды, что все ужасное, непонятное, невыносимое как-то само собой «рассосется». Среди интеллектуалов — надежда на естественные законы истории и прогресса (такой перевернутый марксизм), постоянные самозаклинания — «самое темное время бывает перед рассветом» и т.д. Русский язык подбрасывает множество таких формул самообмана. «Переживем», как поется в известной песне.
Я тоже жил в этой иллюзии — хотя я еще с 2014 года изучал язык пропаганды и сделал уже тогда ужасающий вывод: многим людям эти еще только открывающиеся ворота в ад доставляют своеобразное удовольствие. Если нет земных радостей — или они не так «заводят» — люди находят удовольствие в распаде, в отказе от морали. В катастрофе и апокалипсисе, в конечном итоге. «Пусть сильнее грянет буря», писал Максим Горький в начале ХХ века; «Больше ада», — приговаривали люди в начале 2000-х.
Но где-то в глубине души я тоже надеялся, что «худшего не случится». Это самая опасная иллюзия — так же как и думать, что нынешний ад, устроенный путинским режимом, «закончится сам собой». И это невозможно «пережить» — с этим кошмаром теперь придется жить. «Ведь не может в XXI веке даже кровожадный режим устроить ад для всего мира и самих себя?.. Это ведь нерационально» — так думали многие. Может, как выяснилось. Путинский режим иррационален — вот что пора понять. Он «все может».
— Ваша книга, изданная в эмиграции, называется «Страна, решившая не быть». Объясните пожалуйста, что означает это выражение?
— Одно из эссе сборника называется «Решение быть»: после тектонических перемен, чем был 1991 год и далее, каждый из бывших советских людей неизбежно оказывался перед необходимостью ответить на ряд экзистенциальных вопросов: кто я, где мое место в новой жизни. То есть — принять решение о себе. Естественно, это «решение о себе» люди принимали не одномоментно, а спонтанно, в течение долгого времени. Однако для большинства вопрос так вообще не стоял: наоборот, как мы знаем, большинство находили утешение в ностальгии по прошлому. В итоге в пореформенной России 1990-х не были сформулированы новые принципы жизни, на базовом уровне — «что есть добро и зло». Проблема, конечно, еще в том, что «решение о себе» нельзя навязать сверху — но можно было подтолкнуть к этим размышлениям. Например, с помощью телевидения, относительно свободного в 1990-е. На самом деле пропаганда 2010-х была вторым актом расчеловечивания: первым актом было бездумное тотальное развлечение 1990-х, которые лишило общество остатков рациональности и вкуса. Вместо «решения о себе» общество впало в забытье и летаргию. Страна, которая отказывается принять решение о себе, в итоге отказывается быть — в современности, в новых обстоятельствах — и обращается вспять, и замирает. Отсюда уже шаг до катастрофы. Страна, не принявшая современность, выбирает войну — как способ спасти свое небытие. Потому что война и есть небытие.
— Что вам пришлось радикально пересмотреть в себе как автору после 24 февраля? Был ли момент, когда вы поняли, что прежний язык больше не работает?
— День 24 февраля 2022 года был кошмаром во всех смыслах: все предыдущие надежды на гуманизм, на человечность, на просвещение пошли прахом. Все было зря. Выжженное поле позади и пустота впереди. Но с языком — вы правы — произошла отдельная трагедия. В среде интеллигенции язык всегда считался аналогом религии: чуткое, точное, красивое слово способно излечить, создать новую реальность, красота языка способна порождать смысл. Спонтанно или осознанно, но многие мои родственники, дети подмосковных священников — после революции 1917 года выбрали в качестве специальности преподавание или языкознание; один из них стал известным фразеологом.
Эта прежняя вера — в живительную, добрую силу слова — также была уничтожена агрессией в феврале 2022 года. Во-первых потому, что русский язык был использован государством с противоположной целью — развратить сознание и включить зверские инстинкты у масс. Во-вторых, в силу тотальности агрессивной войны против Украины сам русский язык теперь также виновен — с точки зрения украинцев, в первую очередь. Поэтому даже самые хорошие слова после 2022 года не могут претендовать на универсальность и моральную правоту. Часть слов отравлены, а какие-то попросту лишены смысла. По большому счету «потом» — если оно когда-нибудь наступит — придется ни много ни мало придумывать язык заново. Чтобы в первую очередь избавиться от тавтологических конструкций, оправдывающих злодейство — «духовности» или «патриотизма» — которыми буквально пропитан нынешний язык.
«Зэтники» и европейцы
— По вашему наблюдению — что сейчас происходит с культурными СМИ в России? Как изменился их язык, широта тем, их значимость и влияние?
— Честно говоря, я мало слежу за этим. Иногда я читаю какие-то рецензии в российских медиа. Очень странное чувство. Люди вполне даже достойные — вынуждены писать так, чтобы «не замечать слона». Не упоминать о нынешней катастрофе, моральной в том числе. Со стороны это выглядит нелепо: после 2022 года невозможно писать «только о культуре». Лучше уж молчать. Но и это молчание не спасает совесть. Что касается противоположного лагеря — «зэтников» от культуры — то я с удивлением отметил, что при полном отсутствии конкуренции (условных либералов) их удельный культурный вес, несмотря на весь госресурс, за четыре года ничуть не вырос. Даже упал. Они все время надувают щеки — «это наш последний и решительный бой» — но никакого влияния за пределами узкого пузыря поклонников вся эта культура так и не получила. Как была скучная маргиналия, так и осталась. Там с тех пор не появилось ни одной новой идеи — кроме единственной безумной идеи о пользе «очищения огнем». Это поле «традиционной культуры» принципиально не живородящее.
— Уехав и в какой-то степени потеряв доступ к диалогу с оставшимися в России, вы приобрели возможность изнутри увидеть и понять европейскую аудиторию. Чем стало неожиданным для вас это знакомство? Какие иллюзии, на ваш взгляд, имеют европейцы по отношению к России?
— По-моему, на пятом году агрессии европейцы не питают никаких иллюзий по поводу России. Все иллюзии исчерпаны — по поводу спящих институтов, пробуждения среднего класса, городского класса и так далее. Неожиданным лично для меня было лишь то, что мои европейские друзья — слависты и журналисты, которые многие годы связывали с Россией надежды на прогресс, искренне полюбившие русскую культуру и язык — по-прежнему продолжают любить их. Несмотря ни на что. И это при том — с ужасом и стыдом думаю я — что ведь и их вера в нашу культуру и язык тоже стала жертвой войны. Мои европейские друзья и коллеги обладают бесконечным терпением. Это, конечно, чудо, по-другому не скажешь. То, что дает последнюю надежду.
Имеет ли смысл слово?
— Влияют ли книги, статьи, выступления культурных деятелей и журналистов, которые покинули Россию, на ситуацию там? Если нет, зачем тогда их создавать? Это терапия для говорящего или форма культурного сопротивления?
— Вы правы, во-первых, это терапия для самих говорящих. Чтобы не сойти с ума. Кроме того, это попытка сохранить хотя бы личную свободу высказывания. Свободу мышления. Не бояться говорить, писать, что думаешь — это важно: ведь любое самоограничение сильно бьет по психике и нервам. Да, в эмиграции можно писать открыто — но это едва ли имеет влияние на кого-то, кроме круга единомышленников. Что касается сопротивления — иллюзий тут все меньше. Слово правды давно уже не проникает в души. Не переворачивает массовое сознание — как от чтения «Архипелаг ГУЛАГ» в 1970-е. На каждое слово найдется другое: так произошло общее обесценивание. Этого добивался путинский режим и добился. Кроме того, с помощью слов нельзя повлиять на садистов, на убийц. Влияние свободного слова ограничено: те, кто не хочет — не читают и не слышат. И в этом смысле свободное слово почти не работает. С его помощью можно спасти себя и еще может быть пару близких душ. Сохранить свободную речь и мышление в эмиграции — может быть, хотя бы от этого впоследствии будет какой-то толк.