Украинский писатель Сергей Жадан выступил на Мюнхенской конференции по безопасности, а в Кельне состоялся его литературный вечер. DW поговорила с писателем, служащим в Нацгвардии Украины.Сергей Жадан хорошо известен в Германии, где переведено не одно его произведение. Украинский писатель, поэт и музыкант неоднократно выступал перед немецкой публикой с литературными чтениями и концертами. В 2022 году ему вручили престижную Премию мира немецких книготорговцев.
После трехлетнего перерыва Жадан, который за это время присоединился к Силам обороны Украины, вновь побывал в Германии. Он выступил на Мюнхенской конференции по безопасности, а в Кельне состоялся его литературный вечер. DW поговорила с Сергеем Жаданом о его службе в 13-й бригаде Нацгвардии Украины «Хартия» и о восприятии Украины за рубежом.
DW: Расстояние между Харьковом и Кельном — более 2370 километров. Что вы чувствуете, когда выезжаете за границу?
Сергей Жадан: В последнее время я почти не выезжаю. В последний раз был в Германии три года назад, в 2023-м. Собственно, после мобилизации, кажется, второй раз за границей. Чувствую себя довольно необычно. С одной стороны, это действительно большая дистанция. С другой стороны, украинские дроны, украинские ракеты уничтожали российский нефтепроводный комплекс то в одном российском городе, до которого — 2000 километров, то в другом российском городе, до которого тоже 2000 километров.
Расстояние сейчас — понятие очень условное, особенно если мы говорим о войне. С одной стороны, кажется, что расстояние тебя защищает. Но сегодня прилетает куда угодно: во Львовскую область, Ивано-Франковскую, Тернопольскую — независимо от того, насколько близко этот город к границе. Поэтому понятие расстояния, понятие пространства, мне кажется, немного разрушилось вследствие этой войны. Так же, как и понятие времени. Если возвращаться к вашему вопросу, что я чувствую? Такое ощущение, что ты немного не в своей тарелке. Я здесь (за границей. — Ред.) думаю, как вернуться домой. Только там спокойнее.
— Спокойнее?
— Безусловно. Там ты — на своем месте, соответственно, находишь точку равновесия. Там — работа, которую ты делаешь, люди, с которыми ты сотрудничаешь, соответственно, там ты — на своем месте. Но на самом деле есть и личное. Я действительно давно здесь не был. Мне было важно увидеть своих друзей, знакомых, с которыми мы много сотрудничали до войны. Это немецкие деятели культуры, которые и до 2014 года, и после 2014-го много работали с украинцами. Мы делали разные фестивали, проекты, театральные постановки. Приятно видеть, что они по-прежнему с нами, что они продолжают поддерживать Украину. То есть в ценностном смысле мы нигде не разошлись.
— В начале 2024 года в одном из интервью вы сказали, что не будете ездить с гастролями за границу, потому что вам надоело объяснять элементарные вещи — например, что Россия — это оккупант и агрессор, что украинцы имеют право жить. Вы говорили тогда об инерционности в восприятии миром украинцев.
— Ну да, очевидно, эта инерционность никуда не исчезла. Вы же видите, что мир по большому счету за эти два года не изменился. Он за последние 2000 лет не изменился. Кто-то продолжает поддерживать Украину, как поддерживал ее четыре года назад и десять лет назад. А кто-то упрямо не принимает реальность этой войны. Вы видели ситуацию с нашим спортсменом на Олимпиаде — Гераскевичем, которого отстранили от соревнований за то, что у него на шлеме были портреты погибших спортсменов.
О чем это на самом деле говорит? Это говорит о страшном равнодушии, о двойных стандартах, о неготовности европейских бюрократов брать на себя какие-то смелые решения. Смелые решения, которые свидетельствуют не столько о политической ангажированности, сколько об определенном этическом уровне. Поэтому то, о чем я тогда говорил: мы с музыкантами много ездили, выступали, и в какой-то момент показалось, что этой инертности слишком много.
С другой стороны, понятно, что украинцы должны говорить. Говорить на всех уровнях: на политическом, дипломатическом, культурном. На культурном, возможно, больше всего, потому что культура, мне кажется, по-прежнему имеет достаточно возможностей быть убедительной и быть услышанной в сегодняшнем мире.
«Теперь почти нет времени ни на литературу, ни на музыку»
— Два года назад вы присоединились к 13-й бригаде Нацгвардии Украины «Хартия». Как это решение изменило вашу жизнь?
— Теперь я в армии. Несмотря на то, что я не на боевой должности, несмотря на то, что у меня тыловая позиция, и, конечно, уровень угрозы и уровень вовлеченности нельзя сравнить с теми, кто, например, служит в пехоте, летает на дронах или работает в артиллерии, все равно это служба в армии, где ты в большой степени себе не принадлежишь. Поэтому это изменило все. Сейчас все определяется присутствием и отношением к армии.
— Как новый опыт повлиял на Жадана-писателя и Жадана-музыканта?
— Повлиял в том плане, что у меня теперь практически нет времени ни на литературу, ни на музыку. Служба забирает почти все время. Мы все согласовываем, любой публичный шаг, публичное выступление, но в основном с этим нет проблем. Это дисциплинирует, накладывает дополнительную ответственность, но, мне кажется, ничего плохого в этом нет.
— Что именно вы делаете в армии каждый день?
— Я занимаюсь коммуникациями, работой внутри подразделения с личным составом, медийной составляющей. Иногда, если смотришь на это со стороны, может сложиться впечатление, что это — не про военную службу. Но армия — это очень сложная машина, в которой все составляющие важны. Чем лучше работают эти службы, тем эффективнее действует подразделение и тем лучше результат.
— Вы сказали, что это не похоже на военную службу. А на что это похоже?
— Это похоже на работу клерка. Например, в Харькове мы не носим военную форму. Соответственно, у меня нет фотографии в военной форме.
— До сих пор? Два года?
— Когда мы пришли без базовой военной подготовки, нашей командой, и первые несколько месяцев адаптировались в батальоне сил поддержки, то работали в форме, потому что мы находились в полях с оружием. Сейчас это фактически такая рутинная тыловая работа.
— Чему вы научились в армии?
— Слушайте, я в армию пришел, когда мне было 50 лет. Мне уже поздно учиться. Я скорее делюсь тем, что я знаю, своим опытом, какими-то умениями. Вообще, я шел для того, чтобы быть полезным.
«У нас почти все музыканты мобилизованы»
— Вы ездите с концертами и собираете пожертвования в поддержку бригады «Хартия». Какова ситуация с пожертвованиями? Люди охотно их делают?
— На концертах — да. У нас сейчас, к огромному сожалению, не так много выступлений, потому что почти все музыканты мобилизованы. Наш тромбонист Саша — командир взвода имитации и маскировки. У него свой подразделение, очень много обязанностей, но время от времени он берет в руки свой тромбон, оформляет командировку и едет с нами выступать. Почти все наши музыканты служат на разных должностях.
Концерты — это очень медийная история, и на них мы собираем довольно хорошие, большие суммы. Вот сейчас мы давали концерт в Киеве, там миллион собрали. Не знаю, много это или немного. Много. Вот на миллион можно что-то купить. Сейчас у нас будет несколько концертов как раз к годовщине создания «Хартии». Планируем что-то собрать и что-то закупить для нашего подразделения.
Люди, которые приходят, знают, куда они идут. Это наша аудитория, мы с ней на одной смысловой волне, их не нужно убеждать делать пожертвования, и они прекрасно понимают, что все, что мы собираем, мы передаем в хорошие, надежные руки.
— Какие сейчас главные потребности бригады?
— Потребностей очень много. Главные — это дроны. Сейчас у нас самый большой в истории «Хартии» сбор на «Вампиры», на большие и тяжелые дроны. Мы собираем 250 миллионов. Это амбициозная цель, амбициозная сумма. Она требует усилий всего нашего коммуникационного отдела, фандрайзингового отдела, всех наших друзей, партнеров. Мы всех привлекаем. Эти средства нужно собрать. Сейчас наши подразделения, «Хартия», стоят в Купянске. Бойцы «Хартии» успешно зачистили центр города вместе со смежными подразделениями, с друзьями, которые стоят рядом с нами. Соответственно, это требует колоссальных финансовых и технических вливаний.
— Вы успеваете получать эти вливания? На сколько процентов покрыты потребности?
— Трудно сказать. В процентах более-менее успеваем. Но это постоянный процесс. Что-то собрать, сесть и успокоиться — это означает, что через какое-то время у тебя будут проблемы.
Мы недавно собрали полмиллиона. Это интересная история. Прошлым летом мы сняли клип и под этот клип запустили сбор. Собрали полмиллиона гривен, купили наземный роботизированный комплекс. Это такая железяка на колесах, с помощью которой можно эвакуировать бойцов, можно доставлять на позиции разные вещи. Очень нужная вещь, стоит несколько сотен тысяч гривен.
Мы привезли ее в наше подразделение, которое занимается наземным роботизированным комплексом. Передаем и говорим: на сколько его хватит? Командир говорит, что когда интенсивные бои, в месяц нужно 20 таких машин. Вот и посчитайте. И это только один наземный роботизированный комплекс. А еще нужны дроны, нужны автомобили и многое другое.
«Абсолютное непонимание того, как сегодня живут украинские города»
— Полномасштабная война с Россией продолжается уже пятый год. Привлекать внимание к Украине за рубежом сейчас не всегда легко. Что вы рассказываете немецкой публике, чтобы до нее достучаться?
— Вот мы говорили в Мюнхене (на конференции по безопасности. — Ред.) с немецкой аудиторией. Там была возможность не просто выступить с речью, но и поговорить, ответить на вопросы. Иногда со стороны немецкой аудитории ты видишь просто тотальное, абсолютное непонимание того, как сегодня живут украинские города. Я рассказывал о Харькове, который расположен в 40 километрах от государственной границы и в 20 километрах от линии фронта. О Харькове, где по-прежнему живет более миллиона людей, работают торговые центры, рестораны, проходят театральные представления, концерты.
Я объясняю, как все это функционирует. Что вся культурная жизнь проходит под землей, что все образование — под землей, в защищенных укрытиях, в подвалах и так далее.
Мне кажется, что все воспринималось как какая-то толкиеновская история про хоббитов, которые прячутся в норах. Мне кажется, не до конца было понимание того, что это реально. Что прямо в тот момент, когда мы сидим в теплом освещенном зале, россияне бьют ракетами по мирному миллионному городу.
— То есть несерьезное или наивное восприятие? Или просто невозможность представить, что происходит?
— Скорее наивное. Я бы никого не осуждал. Мне кажется, это неконструктивная позиция — предъявлять кому-то претензии. Но да, скорее Европа по-прежнему упорно не понимает, что происходит. Для них война — это линия фронта где-то там, где идут какие-то боевые столкновения. Они не понимают, что фактически вся Украина сегодня является потенциальной мишенью. Что все города обстреливаются. Потенциально ракета или дрон могут прилететь куда угодно. В жилой дом, в школу, в детский сад, в магазин. Фактически незащищенными являются все.
— Когда изредка случается разговаривать с иностранцами, приходится ли вам до сих пор отвечать на вопросы о русском языке и культуре?
— Да. Знаете, когда приходится? Когда в Украину приезжают иностранные журналисты. В Харькове мы постоянно встречаем немецких, польских, британских, американских журналистов. Иногда такое впечатление, что люди приезжают не из сегодняшней Германии, а из какой-то Германии пятилетней или даже пятнадцатилетней давности. Такое впечатление, что они приезжают из прошлого. Они не понимают, что происходит. Да, они искренне спрашивают: а чем вам мешает Пушкин? Чем вам мешает русская литература? Чем вам мешает русский балет? Это страшно раздражает.
За этим всем стоит, как мне кажется, большая стереотипизация мышления и нежелание попытаться сломать шаблоны. Понятно, что эти люди относятся к Украине доброжелательно, желают добра и мира украинскому народу, но они продолжают пытаться занять довольно сомнительную с точки зрения этики позицию некоего нейтралитета.
Мне кажется, в ситуации этой войны нейтралитет сам по себе уже неэтичен, он, по сути, аморален. Когда ты на один уровень ставишь оккупанта и жертву агрессии, это означает, что у тебя, возможно, немного сбит прицел. С точки зрения журналистских стандартов, возможно, это и правильно, но с человеческой точки зрения, мне кажется, это довольно сомнительно.
Когда ты приезжаешь и видишь, как уничтожается город, например, Харьков, уничтожается четыре года, и при этом пытаешься говорить не о жертвах, не о тех, кто сейчас под обстрелом, не о детях или детском саде, куда прилетает российская ракета, не о больнице, куда прилетел дрон, не о пенсионерах, которые погибли в своей квартире, потому что туда прилетело. А ты спрашиваешь о Пушкине, ну, очевидно, для тебя это просто один из очередных рабочих дней, рутина, и, соответственно, это не вызывает ни доверия, ни желания быть искренним и откровенным.
