С каким событием по историческому масштабу можно сравнить гибель Хаменеи? Что известно об обстоятельствах гибели Хаменеи? Возможна ли теперь быстрая народная революция? Кто сейчас руководит Ираном? Кто исполняет обязанности верховного лидера? Каким запомнят Хаменеи в Иране и в мире? Какой военный ущерб, помимо гибели представителей верхушки, понес Иран и как он ответил?
Эти вопросы ведущий подкаста Русской службы Би-би-си «Что это было» Сева Бойко обсудил с иранистом, востоковедом и автором телеграм-канала «Исламизм от иноагента» Никитой Смагиным (власти России внесли его в реестр «иностранных агентов»).
Би-би-си: С каким событием, с вашей точки зрения, можно по историческому масштабу сравнить произошедшее? Падение Берлинской стены, убийство Кеннеди? Вам что-то приходит в голову?
Никита Смагин: Сходу? Не знаю. Гибель Барбароссы в ходе его крестовых походов? Ну что-то такое скорее, когда у вас лидер погибает. Наверное, скорее так.
У меня возникают некоторые аллюзии, примеры того, как гибли авторитарные лидеры последних лет, или сами, своей смертью, или не своей. Например, как умер Чавес. Его два месяца или около того держали в холодильнике, не рассказывая, что он умер, чтобы как бы договориться. Но этого в Иране, кстати, не произошло — они достаточно быстро подтвердили.
Опять же, помнится, была такая трагичная и драматичная смерть Каддафи, когда его протестующие нашли и истязали. Но тоже немножко другая история.
Каких-то примеров, которые, казалось бы, близки, я пока особо не вижу. Ну смерть Сталина разве что, хотя он своей смертью умер. Но я неспроста ее вспомнил. Потому что последние лет пять вся система готовилась к началу транзита, к тому, что начнутся схватки бульдогов под ковром, начнутся попытки бороться за наследие Исламской Республики и все такое.
А сейчас произошло долгожданное событие, к которому готовилась вся система. Но Иран оказался совсем в другой ситуации, и сейчас не до внутренней борьбы. По меркам Ирана это достаточно уникальное событие.
Хотя вообще в истории Ирана правители неоднократно сменялись с внешней помощью. В 41-м году Реза Пехлеви был смещен оккупационными силами Британии и России. В 53-м году был смещен премьер-министр Мосаддык в результате переворота США и Британии.
Но все эти примеры все равно очень отдаленно совпадают с сегодняшним. То есть это, конечно, событие историческое.
Подписывайтесь на наши соцсети и рассылку
Как был убит Хаменеи?
Би-би-си: Что мы знаем об обстоятельствах гибели Хаменеи на данный момент?
Н.С.: Самое главное, что меня впечатлило, — это то, что он погиб в своей резиденции. То есть он погиб в том месте, где, казалось бы, ему в первую очередь не надо было появляться. Это показательно. Не исключено, что это было сделано осознанно, потому что духовный лидер, насколько мы знаем по утечкам, в последнее время не управлял страной.
Он передал полномочия другим членам правящей верхушки, и это было не случайно сделано. Это было сделано ровно потому, что он, видимо, понимал, что его могут убить. То есть, вернее, он в это вполне себе уже верил.
И у меня такое ощущение: по крайней мере, это единственное логичное объяснение, почему он находился не в бомбоубежище и не в бункере, а именно в своей резиденции. [Видимо] он сам решил уйти красиво, что называется, понимая, что вероятность его гибели весьма высока. При этом, если бы он погиб где‑то в бомбоубежище, откуда его потом вытащили бы, это был бы куда менее почетный уход, чем такой.
Для какой-то части лоялистов это может и сработать. Не говоря уже о том, что очень часто такие события, они куда больше отдаются в душах, сердцах людей. Не в той стране, где жил, собственно, авторитарный лидер, а в других странах, за пределами.
В Иране процентов 20 лоялистов, наверное, они действительно скорбят и переживают — больше, конечно, за себя и за то, что с ними будет дальше.
Но обычное население вряд ли серьезно переживает по поводу смерти Хаменеи. Многие откровенно радуются. Но если мы возьмем реакцию в мире, то она уже более неоднозначна. Меня, например, в общем-то, удивило нападение на американские посольские объекты в Пакистане на этом фоне. И я думаю, что это нельзя просто объяснить заговорами Корпуса [стражей] исламской революции. Это вполне себе народная реакция на происходящее, антиимпериалистические настроения.
Меня в свое время поражало, как многие люди в арабском мире реагируют на Саддама Хусейна, которого казнили в Ираке. Причем казнили формально иракские власти, […] в самом Ираке, на тот момент каких-то особых сантиментов по поводу его не было, и его не сильно любили, но, тем не менее, в арабском мире для многих он стал символом этого угнетения и борьбы с ним.
Хотя, казалось бы, где Саддам Хусейн, где борьба с угнетением? Это один из самых страшных диктаторов современности, но тем не менее.
Так что, в этом смысле, мне кажется, что последствия, как ни странно, не ограничиваются простой схемой: у нас погиб диктатор, население радуется, какая‑то часть плачет — совсем немного, — и непонятно, что будет с его системой и так далее. Это все так.
Но у нас есть и другие «круги на воде», которые отзываются в мире довольно причудливым образом, и еще неизвестно, к чему это приведет. И, видимо, какой‑то ореол мученичества все‑таки может возникнуть — не в Иране и, наверное, даже не прежде всего в Иране, а в других странах, — но вокруг Хаменеи он, скорее всего, будет.
Быть ли революции?
Би-би-си: Может ли после гибели Хаменеи произойти быстрая народная революция в Иране, совершенная руками недовольных масс?
Н.С.: В целом, конечно, может. То есть я думаю, что это вполне можно допускать. Другой вопрос, является ли это наиболее вероятным сценарием? Я думаю, что пока все-таки нет.
Во-первых, тут нужно понимать, что мы только в начале пути. В том смысле, что погиб не только Хаменеи, убиты и некоторые представители из его окружения, то есть те люди, которые потенциально могли перехватить это оперативное управление. Они не могли стать духовными лидерами, потому что у них нет духовного статуса, но тем не менее. Погиб советник аятоллы Хаменеи по нацбезопасности, погиб начальник Генштаба, ну ладно, это военные. Погиб сын Хаменеи […], а именно он, как считалось, являлся главным потенциальным преемником для Хаменеи.
Мы еще не знаем, в какой ситуации Иран окажется, когда прекратятся бомбардировки и насколько глубоки будут эти ликвидации.
И в этом смысле как раз возможно, что действительно вопрос преемственности и оперативного управления приобретет совершенно новый ракурс.
Потому что придут люди вынужденно, придут люди, которых, в общем-то, к этому не готовили, которые сами не готовились, это уже будет третий эшелон.
И тогда как будут реагировать система и население? Что касается возможности революционного сценария, это исключать, разумеется, нельзя.
Сегодня Исламская Республика находится в точке максимальной слабости, может быть, за всю историю. И в этом смысле я думаю, что, конечно же, есть растерянность во власти. Это, в общем-то, подходящий момент, чтобы действовать и занимать какие-то административные учреждения и идти по пути революционного сценария.
Но для этого вам нужно, чтобы были лица, которые будут действовать. А это же не просто толпа людей — нужно, чтобы это была организованная толпа людей, как минимум.
А вот с этим большие проблемы, потому что, в общем-то, у оппозиционных групп, у людей, которые протестуют, их в Иране не было никогда.
По большому счету, если мы берем именно несистемный протест, протест несистемной оппозиции, то у них никогда не было организации. Даже слово «оппозиция» тут не совсем подходит.
Это были массовые выступления, просто абстрактные и общие. То есть просто люди выходили, и все выходили везде просто, где могут выходить, и все. И поэтому тут сразу возникает вопрос: если появится сила, которая сможет направить всю эту инерцию в нужное русло, то тогда да, тогда это возможно. Но появится ли такая сила?
Потому что пока ее не было. Больше того, на самом деле прямо сейчас мы еще даже не можем однозначно сказать, насколько вообще будут протестовать люди.
Кто сейчас руководит Ираном?
Би-би-си: Вы уже затронули тему возможных преемников, и вы ранее говорили, что это довольно сложный и комплексный вопрос, поскольку специфическая система управления в стране. Давайте начнем с относительно простого. Кто сейчас фактически руководит Ираном: и его обороной, и ответными ударами?
Н.С.: Но ответ простой. Я не знаю, честно говоря. В том смысле, что те люди, которые должны были управлять, — они выбыли.
Тем более нам же еще не рассказывают, как там менялась система. Потому что последние полгода Иран чем занимался? Он готовился к этой войне, в том числе готовился к системе принятия решений.
То есть вообще у нас остался еще [Али] Лариджани, то есть человек, на которого говорили, указывали как на потенциального человека, которому и будет передано оперативное управление. Скорее всего он, скорее всего. Но на самом деле, я думаю, что почему я отвечаю «не знаю» — потому что я уверен, что вопрос принятия решения сегодня куда более сложный.
Потому что, в общем‑то, если задача была последние полгода сделать такую систему, что на случай удара и ликвидации эта власть все равно будет, выживет и может, самое главное, не просто выжить, а все еще оперативно принимать решения, то должно быть несколько, как минимум, очагов принятия решения, несколько центров.
Так что я думаю, что так и происходит, потому что погибли, помимо Хаменеи и Шамхани, у нас погиб еще начальник Генерального штаба, глава КСИР, министр обороны. То есть это все, по идее, факторы, которые должны влиять на принятие решений.
Но в отличие от 12‑дневной войны, когда первые 12 часов как раз из‑за гибели командующих страна не осуществляла ничего — то есть там была парализована вся система обороны, например, на полсуток, — в этот раз такого не было. То есть в этот раз мы видим немножко другую систему.
Единственное, что тут, мне кажется, важно: буквально во время эфира у нас появились новости о том, что якобы иранская сторона заявляет, что Ормузский пролив больше не перекрыт. То есть, если это так, то тогда получается, что, возможно, идет некоторая деэскалация: иранская сторона пытается как‑то снизить градус напряженности и все такое. Но это — если это действительно так. Потому что пока это какие‑то первые заявления, надо посмотреть, как это будет работать на самом деле.
Потому что в целом перекрытие Ормузского пролива до сегодняшнего момента оказалось наиболее жесткой мерой со стороны Ирана. Не удары по Абу‑Даби или по другим объектам американским в регионе — это понятно и ожидаемо, и во многом здесь даже ответа на них ожидать со стороны арабских стран, наверное, не стоит, по крайней мере прямого. Но перекрытие Ормузского пролива уже потенциально вовлекало, в том числе, и страны региона, которые могли попытаться прорвать блокаду. Так что в этом смысле это любопытно, и будем смотреть дальше, что произойдет.
Потому что, опять же, мне кажется, что главная проблема прямо сейчас для Ирана — это не то, сколько у них ракет осталось или что‑то в этом роде, а способны ли они все еще принимать решения в оперативном порядке. Главное — насколько решительно они готовы действовать, когда уже целый ряд руководителей, очевидно, погиб, и еще мы не знаем, сколько погибнет.
Би-би-си: Итак, вы упомянули по имени Али Лариджани. Если я правильно понимаю, это секретарь Совета национальной безопасности. Его российская, по крайней мере официальная, пресса титуловала как возможного преемника. Вы согласны с такой оценкой агентств вроде «Интерфакса»?
Н.С.: Но преемника, конечно, нет. Если мы берем систему Исламской Республики, чтобы стать духовным лидером, нужно быть духовным лицом и иметь, больше того, титул великого аятоллы.
В этом смысле, если сохраняется Конституция Ирана и прежние порядки, у него нет никаких шансов по этим причинам.
Когда мы смотрели и разбирали утечки до начала войны, там Лариджани назывался — но не как преемник, а как человек, готовый перехватить управление страной. То есть на случай ударов. Видимо, это во многом и произошло.
Но вопрос — что будет с ним дальше, во‑первых. В первый день были сообщения и об ударе по нему. Не знаю, насколько они правдоподобны; он пока, вроде, жив.
В целом нужно понимать еще один момент. Мы не до конца понимаем, чего в итоге хочет Трамп. Видимо, у Израиля задача — уничтожение руководства, чтобы другое руководство было более сговорчивым.
Ставить задачу смены режима, наверное, нельзя, если ты в здравом уме. Не потому, что этого не хотят, а потому что это задача, не зависящая полностью от тебя. Слишком много факторов должно совпасть, чтобы это произошло. Если ты военный, нормально такую задачу не поставишь, если адекватно смотришь на происходящее: военная задача должна зависеть от тебя, а не от того, кто где выйдет, поддержат ли люди и так далее.
В этом смысле Лариджани — внутри системы принятия решений. Он всегда выглядел достаточно прагматичным и, по меркам системы, умеренным консерватором.
Он в свое время прямо открыто поддержал ядерную сделку. На каком‑то этапе он был чуть ли не союзником Рухани. При этом имеет вес — это не просто человек‑функция, которого поставили на место без реальной опоры.
У [Али] Лариджани все‑таки есть опора: он представляет мощный клан. Те же братья Лариджани в какой‑то момент трое занимали разные посты: один был спикером парламента, другой — главой судебной власти.
В этом смысле это человек, у которого есть вес, и при этом он сохраняет некоторый прагматизм. Не исключено, что ставка делается именно на него — что с ним можно договориться, а с Хаменеи и шейхами — нельзя было.
Посмотрим, как это будет дальше. В целом логично предположить, что пока страной управляет скорее он.
Но повторюсь: скорее всего, там есть какие‑то перестраховочные механизмы, и принятие решений происходит более децентрализованно, чем раньше.
Би-би-си: Аятолла Алиреза Арафи назначен исполняющим обязанности верховного лидера Ирана после убийства Хаменеи. Что мы знаем об этом человеке? Что это значит для режима аятолл?
Н.С.: Это человек не самый известный, я бы сказал, во всей этой системе. Нельзя сказать, что он по‑настоящему претендовал или, еще недавно казалось, мог претендовать на роль духовного лидера.
В основном потому, что это человек, который большую часть жизни провел в семинариях. Он строил карьеру как богослов, и в этом была суть [его деятельности].
Большую часть времени он руководил университетом Аль‑Мустафа — это, наверное, самый известный исламский университет в Иране, у которого много филиалов по миру. В это заведение вкладываются большие деньги, но, тем не менее, это именно учебное заведение.
Потом он стал членом Совета экспертов, и в этом смысле действительно оказался человеком из некоторого близкого круга для Хаменеи. Но, тем не менее, это человек без серьезного политического бэкграунда. Он занимался в основном богословием — и карьеру строил именно там.
Можно сказать, что он чиновник, но чиновник от богословов. При этом важно понимать, что он, конечно, еще не духовный лидер.
Насколько я понимаю, по иранской Конституции в этот переходный период назначается совет из трех человек: президент, глава судебной власти и один человек от духовенства, которого назначают юристы Совета стражей Конституции.
Этот орган, таким образом, состоит из трех человек. И формально он — один из трех, представитель духовенства. Его сейчас так и называют, потому что он действительно выдвинут ими как их представитель. Но это не духовный лидер, а формальное назначение в рамках процедуры.
В принципе, это то, что и должно было быть сделано. Но я бы пока не делал на него больших ставок. Если он и станет духовным лидером, то это будет духовный лидер без политического опыта, с бэкграундом исключительно богословским. И это тоже важная характеристика.
Тот же Лариджани обладает куда большим весом в системе и куда лучше подходит на роль человека, который принимает решения.
Что оставил после себя Хаменеи?
Би-би-си: Какое оставляет после себя наследие для иранцев и для международного сообщества Хаменеи?
Н.С.: Я думаю, главное, что нужно понимать: Хаменеи был достаточно нетипичным авторитарным лидером. При огромных формальных полномочиях и при возможностях, которые давала Конституция, он в итоге не стал абсолютным диктатором.
В значительной степени это отражало его систему взглядов и модель управления. Он почти никогда не действовал напрямую. Это всегда была попытка снять с себя прямую ответственность, задавая скорее красные линии и общие направления, а не лично управляя каждым процессом.
Это проявлялось и во внешней, и во внутренней политике. Исламская Республика всегда была государством, которое может сделать два шага вперед, один назад, или наоборот. Которое старается не воевать своими руками, избегая прямых столкновений с США и Израилем, но при этом ведущим с ними постоянную борьбу — особенно с Израилем.
Не всегда так было: периодами случалось и сотрудничество. Но с Израилем это противостояние почти всегда велось чужими руками.
То же самое было и во внутренней политике. Крупные протесты почти всегда сопровождались определенными уступками. Понятно, что эти уступки не были достаточными, никто не шел на принципиальные изменения, но власть демонстрировала: «мы услышали — вот мы что-то сделали». Например, позволяла реформатору победить на следующих выборах.
Сама система консерваторов и реформаторов — это во многом продукт эпохи Хаменеи. Он ее, конечно, не создавал лично, но именно при нем она оформилась и стала символом двух реальных лагерей, которые действительно боролись между собой. Там была оппозиция не фейковая, не системная — действительно существовали два лагеря с разными представлениями и интересами, которые боролись друг с другом.
А Хаменеи стоял наверху и вмешивался только тогда, когда происходило что-то, что ему категорически не нравилось. В этом смысле он был весьма нестандартным авторитарным правителем.
И его политическая игра выглядела бы очень успешной, если бы он умер лет пять назад. Тогда у него была созданная система прокси‑сил, и Иран в регионе усиливался год от года (за исключением последних двух-трех лет).
Иран стал фактически ключевым игроком в Ираке, важным центром влияния в Сирии, одним из главных акторов в Ливане. Прокси‑союзники действовали в Йемене и периодически били по Саудовской Аравии. Все это выглядело как системное расширение влияния.
Внутри страны, несмотря на огромные санкции, удалось выдержать давление, выстроить систему, которая сама себя реформировала, по крайней мере частично. До определенного момента это выглядело как вполне эффективная модель.
Но последние годы резко ухудшили ситуацию — и для страны, и для образа Хаменеи в глазах будущих поколений. Он уходит в другом статусе: в статусе человека, при котором система начала рушиться.
Мы не понимаем, что будет с Исламской Республикой. Похоже, что ее влияние в регионе уже не вернется на прежний уровень в обозримой перспективе. И это, конечно, во многом руины, даже если сама система формально сохранится.
Непонятно, что делать с экономикой. Непонятно, что делать с идеями, которые, как выяснилось, во многом оказались химерой.
И в этом смысле Хаменеи — человек, который еще недавно выглядел как успешный архитектор системы, а сейчас — как ее могильщик, разрушивший созданное им же.
Как пострадал Иран от ударов Израиля и США и как он ответил?
Би-би-си: Какой военный ущерб, помимо гибели представителей верхушки, понес Иран? И как он ответил? Где мы находимся в смысле военных действий?
Н.С.: Основная задача первого дня, видимо, была ликвидация ключевых лидеров страны. Параллельно наносились удары по объектам, которые обеспечивают возможность ответного удара.
То есть задача, вероятно, состояла в том, чтобы, с одной стороны, ограничить возможности Ирана отвечать, а с другой — ликвидировать руководство. Все удары шли в этом направлении.
Ударов по ядерным объектам, похоже, не было. По крайней мере, у нас нет подтвержденных сведений об этом.
Есть удары по ракетным установкам, по ракетным объектам, по военным базам — это основное.
С другой стороны, есть еще удары и по административным зданиям. Это уже некоторое новшество.
Сейчас задача, как мне кажется, в большей степени — парализовать систему принятия решений, а не ликвидировать конкретный объект.
Опять же, может быть, на каком-то следующем этапе будут удары по ядерным объектам. У нас прошел только один день военных действий, а все признаки указывают, что это кампания не одного-двух дней, а гораздо больше.
Пока же, судя по тому, что нам известно, удары сосредоточены на этих целях.
Главным ответам стала атака по всем американским и израильским объектам, до которых Иран мог дотянуться.
По Израилю удары наносились хаотично — куда попадем.
По американским объектам в регионе удары наносились так, чтобы, по идее, поражать военные базы, но точность была невысокой, попадания не всегда приходились туда, куда хотели.
Были попадания и по гражданским объектам — по отелю, например, в Эмиратах, если я правильно помню.
Есть и гибель мирных жителей в других странах. Не массовая, но инциденты были.
Особенно серьезным стал удар по школе — уже, видимо, со стороны американцев. Насколько я понял, прилет по иранской школе сам по себе подтверждается.
Не уверен в цифрах жертв — Иран говорит о 60 погибших, это нужно проверять. Но сам факт удара по школе говорит о многом.
Это показывает, что гибнут и мирные жители, и в каком‑то смысле это тревожный сигнал для Израиля и США.
Если смотреть на протестную активность в Иране, то люди, настроенные критично к власти, скорее воспринимали удары как надежду. Негативного образа Израиля в массовом сознании, если не брать лоялистов, в целом не было.
Но если будет много жертв среди мирного населения и если это продолжится, то отношение может резко изменитьcя.
Так что надо смотреть, что будет дальше. Но уже сейчас есть инциденты с обеих сторон, и погибают не только военные.
Би-би-си: Что такое Ормузский пролив, который вы упоминали чуть выше, и какое значение он имеет для этой войны?
Н.С.: Ормузский пролив — это узкое горлышко, которое связывает Персидский залив с Индийским океаном. Чтобы попасть из Персидского залива в Индийский океан, нужно пройти именно через него.
Он назван по имени острова Амоса, который расположен посередине пролива и принадлежит Ирану. Когда‑то португальцы контролировали регион именно через этот остров, и там до сих пор стоит португальская крепость, не такая уж маленькая.
Примерно 20–25% мировой нефти идет через Ормузский пролив.
И примерно 25–30% мирового сжиженного газа тоже проходит через него.
То есть это очень важное место для мировых энергетических рынков.
Главное состоит в том, что перекрытие пролива резко снижает поставки углеводородов на мировой рынок — как со стороны Ирана, так и со стороны стран региона: Саудовской Аравии, Эмиратов, Катара, Ирака.
У некоторых из этих стран есть ограниченные альтернативы.
У Саудовской Аравии есть трубопровод, позволяющий частично выводить нефть через другой порт.
У Ирака есть теоретическая возможность отправлять нефть через Турцию.
Но эти варианты не сопоставимы по масштабу — они не позволяют перенаправить даже большую часть поставок.
Так что пролив действительно имеет критическое значение.
Блокада на пару дней не стала бы большой проблемой.
Тем более большинство государств Персидского залива (не включая Ирак) имеют профицитные бюджеты и могут пережить такие краткосрочные перебои.
Но длительная блокада — как в свое время блокада йеменскими хуситами района Суэцкого канала — уже была бы серьезным ударом. И ударом не только по странам региона, но и по мировой энергетике.
Если говорить об ущербе, то главная крупная страна, которая больше всех страдает от перекрытия Ормузского пролива, — это Китай.
Около 50% нефти, которую Китай импортирует, поступает именно через этот пролив.
США, напротив, страдают косвенно — только через влияние на цены мирового рынка. Напрямую они от прохождения танкеров через Ормузский пролив почти не зависят.
А вот Китай зависит напрямую.
Поэтому перекрытие пролива — это событие, которое потенциально может вывести последствия войны далеко за пределы региона.
Что будет дальше?
Би-би-си: Давайте подведем итог и вернемся к тому, с чего мы начинали: гибель Али Хаменеи. Три основных сценария развития событий в Иране после нее.
Н.С.: Первый сценарий — это то, что происходит перераспределение системы власти и принятия решений. Система находит внутренние выходы и продолжает существовать и функционировать, хотя и в несколько ином контексте.
Это сценарий, скажем так, благоприятный для власти: институты выдерживают, исламская республика остается исламской республикой и не идет на серьезные компромиссы с США. С одной стороны, это вполне вероятно.
С другой — это сценарий, означающий, что страна идет по пути Венесуэлы, погружаясь в длительную турбулентность, которая будет лишь углубляться и из которой нет ясного выхода. Рано или поздно это закончится, но продлить состояние можно очень надолго.
Второй сценарий — власть падает. Это может быть революционный сценарий, либо переворот, либо какая‑то форма революции, в результате которой происходит смена власти, и на ее место приходит кто‑то другой.
Дальше там огромное количество развилок — от риска гражданской войны до какого‑то более‑менее мирного транзита. Углубляться в них не будем, вариантов слишком много. Но в целом этот сценарий тоже возможен и сейчас как будто бы вектор событий частично движется в этом направлении.
Третий сценарий — власть сохраняется, но становится куда более покладистой. Она идет на переговоры с США, признает Израиль как государство, отказывается от ядерной программы, начинает какое‑то взаимодействие с миром.
Это дает власти возможность сохраниться, пусть и в другой форме, и одновременно — начать взаимодействовать с внешним миром на новом уровне.
Такой сценарий внутри Ирана, конечно, не слишком понравится людям. Но он потенциально позволяет сохранить Исламскую республику в ее формальном виде и при этом не провалиться в жесткий венесуэльский трек.
В итоге получается режим, который остается тем же, но становится более рукопожатным для США и Израиля — по крайней мере, для Трампа и израильского руководства — чем был до этого.
- Рискованная ставка Трампа. Иранская война определит судьбу президента США
- Иран снова атаковал Израиль и страны Персидского залива. Израиль бомбит Иран
- Иран снова атаковал Израиль и страны Персидского залива. Израиль бомбит Иран
