Исследование о пытках в Беларуси описывает систему давления, в которой медицина становится инструментом принуждения, а тюремные палаты — местом медленного умирания.
Международный комитет по расследованию пыток в Беларуси опубликовал новое исследование, в котором собраны свидетельства бывших заключенных о пытках, психологическом давлении и использовании медицины как инструмента контроля в белорусских местах несвободы. Одним из самых тяжелых эпизодов стала история палаты №38 медчасти бывшего СИЗО-1 Минска на улице Володарского, где, по словам бывшего узника, тяжелобольных заключенных фактически оставляли умирать без полноценной помощи. Документаторы (так в Беларуси стали называть специалистов, фиксирующих и документирующих репрессии) считают эти свидетельства уникальными, поскольку они впервые подробно описывают внутреннюю жизнь тюремной больницы, которую сам свидетель сравнивает с «конвейером смерти».
Пытка как технология
Исследование Международного комитета по расследованию пыток в Беларуси называет насилие в белорусской пенитенциарной системе последовательным механизмом подавления, который начинается еще до ареста человека и продолжается уже после того, как за ним закрывается дверь камеры.
Авторы выделяют несколько этапов. Первый этап — физическое подавление, когда человека изолируют, подвергают избиениям, содержат в жестких условиях и последовательно лишают возможности влиять на происходящее с ним. Следом идет психологическое давление, при котором постоянный страх, угрозы, унижения, лишение сна и социальная изоляция постепенно начинают размывать внутренние опоры человека. Завершающей стадией документаторы называют «перестройку личности», поскольку именно на этом этапе после месяцев давления заключенному могут предложить условную надежду — улучшение условий содержания, медицинскую помощь, возможность освобождения или смягчения режима, — однако эта надежда остается полностью управляемой силовиками и в любой момент может быть отнята.
При этом правозащитники отдельно подчеркивают, что давление не ограничивается тюрьмой как физическим пространством. По их словам, еще до задержания государственная система создает атмосферу страха через пропаганду, точечные репрессии и демонстративные уголовные преследования, вследствие чего подавляется уже само желание сопротивляться.
К середине 2025 года правозащитникам удалось задокументировать около двух тысяч свидетельств жертв пыток, и для страны с населением Беларуси (около 9 млн человек) эта цифра выглядит колоссальной. Однако даже на этом фоне отдельное место в исследовании занимает история палаты №38 медчасти бывшего СИЗО-1 Минска на улице Володарского, которую один из бывших узников назвал «камерой смерти».
«Туда попадали тяжелобольные, а выносили уже тела»
Бывший заключенный, свидетельства которого впервые публикуются в исследовании, провел в палате №38 около полугода. По словам мужчины, палата представляла собой фактически тюремный хоспис, где содержались тяжелобольные заключенные, преимущественно с онкологическими диагнозами. Из восьми человек, находившихся вместе с ним, шестеро болели раком, однако полноценную медицинскую помощь получали единицы.
«Опухоли прогрессировали до последних стадий, и через какое-то время эти люди просто умирали. Осужденным намеренно затягивали лечение, пока болезнь не переходила в четвертую стадию. Одному человеку врач прямо сказал: «У тебя уже четвертая стадия рака, смысла что-то делать нет — билет в один конец». После этого ему только кололи обезболивающие. Никакой реальной помощи больше не было, все просто ждали, когда человек умрет».
При этом попытки добиться лечения, по словам свидетеля, не только не приносили результата, но и могли обернуться новым наказанием. Он вспоминает, что заключенные, которые передавали жалобы через адвокатов и требовали ускорить обследования или госпитализацию, уже на следующий день получали вещи и отправлялись этапом обратно в колонию.
«Те, кто молча терпел, угасали прямо в палате. А те, кто пытался отстаивать свое право на лечение, умирали уже в колонии, потому что пока человек снова добивался этапирования в Минск, болезнь успевала стать необратимой», — поделился экс-заключенный.
Он вспоминает, что почти все вновь прибывшие сначала выглядели относительно бодрыми: они играли в шашки и нарды, разговаривали, обсуждали новости и старались жить привычной тюремной жизнью, однако без лечения болезнь постепенно стирала их буквально на глазах: «Человек еще вчера прекрасно играл в шашки, помнил все разговоры и шутил, а через несколько недель уже начинал забывать, что происходило утром. Потом память разрушалась еще сильнее: он задавал вопрос, а через тридцать секунд спрашивал то же самое снова. Дальше приходило состояние, похожее на деменцию, когда человек уже не понимал, где находится и что делает. После этого начинались галлюцинации, бред, полностью менялось поведение».
Вместе с памятью уходил и контроль над телом: «Он уже просто лежал и ходил под себя. Один заключенный настолько потерял ориентацию, что перепутал парашу с кормушкой в двери и пытался справить нужду туда, совершенно не понимая, что делает. Другой больной заварил себе вермишель вместе с таблетками, которые накопил, а вместо ложки взял бритвенный станок, потому что думал, что это вилка. Он пытался есть эту смесь лапши и лекарств, не осознавая происходящего».
Когда состояние человека становилось безнадежным, его переводили в другую палату — №33. Среди заключенных ее называли предсмертной.
«38-я была для тяжелых, но еще живых. А 33-я — уже для тех, кому оставалось буквально несколько дней. Когда человека переводили туда, все понимали, что обратно он, скорее всего, уже не вернется. Через день-два начиналось движение: сотрудники куда-то бежали, кому-то звонили, приезжал Следственный комитет. После этого на тех же носилках, на которых днем возили пациентов на процедуры, ночью выносили тело».
Государство получает контроль над телом человека
Документатор Международного комитета по расследованию пыток в Беларуси Ольга говорит, что истории палаты №38 невозможно рассматривать отдельно от общей практики давления на политических заключенных, поскольку медицинская помощь в местах несвободы все чаще превращается в инструмент принуждения.
По ее словам, зафиксированы множество случаев, когда людей лишали передач, лекарств, обследований, доступа к врачам и госпитализации: «Особенно часто это происходило с принципиальными политическими заключенными, которых система пыталась ломать не только физически, но и морально. Человеку могли прямо или косвенно дать понять: если он подпишет прошение о помиловании, признает вину или согласится сотрудничать, его положение может улучшиться. При этом для многих политзаключенных отказ от собственных убеждений в обмен на получение медпомощи воспринимается как дополнительная форма насилия. И, честно говоря, я не перестаю поражаться, что даже в таких условиях многие политзаключенные не соглашались на сотрудничество — несмотря на страх, боль и понимание, что цена отказа может быть слишком высокой».
По словам собеседницы, особенно жестоко эта схема работает в случаях тяжелых заболеваний. «Мы изучали истории людей с онкологией, болезнями сердца и серьезными хроническими диагнозами, которым требовались операции, постоянное наблюдение и специализированная помощь. Но вместо лечения их состояние превращалось в дополнительный рычаг давления, — рассказывает Ольга. — И в какой-то момент речь идет уже не о плохой медицине, а о ситуации, когда государство получает контроль над телом человека и фактически начинает контролировать его шансы выжить».
Больше всего, признается сотрудница комитета по расследованию пыток, ее поразила даже не сама палата №38, а ощущение поставленной на поток смерти. «Свидетель рассказал, что там существовал настоящий конвейер смерти. Когда человека переводили в другую палату, остальные уже понимали: скорее всего, через несколько дней он умрет. Даже для нас, людей, которые годами работают с темой пыток, это производит очень тяжелое впечатление. Потому что здесь речь идет уже не просто о жестоком обращении, а о системе, внутри которой человеческая жизнь постепенно перестает иметь какую-либо ценность».