В 1876 году Петр Чайковский и Цезарь Кюи посетили первый Байройтский фестиваль в роли корреспондентов двух российских газет и опубликовали серию заметок.Первый Байройтский фестиваль (Bayreuther Festspiele) состоялся 13 августа 1876 году и вскоре отметит свое 150-летие. На открытии фестиваля Рихарда Вагнера (Richard Wagner) побывали, в частности, композиторы из России — Петр Чайковский и Цезарь Кюи.
Петр Ильич, собственно, очутился в Байройте не сам по себе, а в роли корреспондента главной московской газеты той эпохи — либеральных "Русских ведомостей". В свою очередь, Кюи приехал представителем ведущей столичной газеты — "Санкт-Петербургских ведомостей". Оба честно выполнили возложенное на них поручение и опубликовали в своих газетах серии пространных корреспонденций.
Композиторы и корреспонденты
К открытию фестиваля в 1876 году Чайковский еще не стал всероссийской знаменитостью, хотя до этого оставалось недолго ждать: всего через год-два появятся Четвертая симфония и "Евгений Онегин", Чайковский станет всеобщим кумиром, а знакомство с меценаткой Надеждой фон Мекк обеспечит ему материальную независимость.
Пока же он исполнял обязанности профессора теоретических дисциплин в Московской консерватории. Поскольку жалованье было невелико, а композиторские гонорары — тем более, он подрабатывал критиком в московских газетах, благо свое первое образование Чайковский получил в Училище правоведения и литературным даром не был обижен.
Цезарь Антонович Кюи, почтенный профессор Военно-инженерной академии и автор целого ряда опер, считался асом музыкальной журналистики. Его острого, ехидного пера побаивались многие, тем более, что Цезарь Антонович, подобно змее, жалил как чужих, так и своих, то есть членов "Могучей кучки", передового кружка, к которому он принадлежал.
Кюи, разнес в печати как оперу своего друга Модеста Мусоргского "Борис Годунов", так и, например, первую постановку вагнеровского "Лоэнгрина" в Санкт-Петербурге. Рецензия называлась "Лоэнгрин, или Наказанное любопытство". Отсюда — и слегка иронический, хотя, впрочем, достаточно уважительный тон, в котором он пишет о фестивале.
Байройт во времена Вагнера
Оба критика начинают с описания города и театра. Кюи пишет следующее:
"Это один из тысячи небольших германских городов, чистенький, старинный, с каменными домами, обращающими свои фронтоны на улицу. Здесь вы увидите, как женщины на спине таскают воду в больших ушатах, как дышловые коляски из экономии запрягаются в одну лошадь; здесь есть статуи, много фонтанов, дворец, сад — все, словом, как следует. Обыватели встают рано и рано ложатся. Прекрасный пол хлопочет всего более о прическах. Горничная, более чем скромно одетая — и у той шиньон, девочка восьмилетняя — и та вся завитая".
Из материалов обоих корреспондентов следует, что рекламная кампания фестиваля была поставлена на широкую ногу. Кюи отмечает:
"Все части света, все страны прислали своих корреспондентов. Не знаю, есть ли австралийские, американских видел, и не одного. Во всех окнах магазинов вы видите фотографические, литографированные, гравированные портреты Вагнера всех времен, видов, величин; многочисленные медали с изображением Вагнера, не менее многочисленные бюсты, брошюры, либретто, сцены из "Нибелунгов"; вид театра, план театра, дом Вагнера и проч. и проч. Словом — всюду только Вагнер и нибелунги".
В центре внимания — червь-исполин
В качестве петербургского жителя, политически ангажированного не менее, чем современные русские, Кюи удивляется полному равнодушию к тому, что мы сегодня называем "событиями на Балканах", — тогда они вступили в очередную фазу обострения:
"Весь Байройт заинтересован теперь только и исключительно "Нибелунгами", ни о чем больше нет и речи. Политикою никто не занимается. Восточными делами никто не интересуется, газет не читает. Особенно на меня, попавшего сюда прямо из Петербурга, это произвело самое странное впечатление. Там я постоянно слышал — Мурад, Черняев, сербы, турки, а тут — Фафнер, Миме, Зиглинда, Вагнер, Хундинг. Бог знает что такое!".
Как опытный публицист Кюи подпускает и анекдотец на злобу дня:
"Недавно Байройт пережил несколько дней крайнего нервного возбуждения. В опере "Зигфрид" фигурирует червь-исполин — Riesenwurm. Этот червь был заказан в Лондоне. Туловище давно прибыло сюда, а головы все нет. Общий переполох. Что, если голова вовремя не поспеет? Что тогда будет? Как ее заменить? Полетели телеграммы во все стороны. Волнение усиливается, чуть не доходит до уличных манифестаций. Наконец, на днях получена телеграмма: голова уже в Остенде и направляется в Кельн. Все ожили".
Молодой московский корреспондент Чайковский воспринимает происходящее гораздо серьезнее. В отличие от Кюи, который как старый знакомый Ференца Листа (Franz Liszt) — композитора и тестя Рихарда Вагнера — был приглашен на прием в вагнеровскую виллу "Ванфрид" и затем в ярких красках живописал читателям роскошь обстановки ("Великолепная шкура белого медведя, леопардовая шкура, мебель разнообразнейшей формы, золотые и серебряные вещи, тяжелые портьеры, пунцовые атласные занавеси…"), Чайковский смог только прогуляться вокруг дома Вагнера.
Зато Петр Ильич, явно не без смущения — наблюдал торжество встречи высоких гостей:
"Я приехал в Байройт 12 августа, накануне первого представления первой части. И туземцы, и иностранцы, стекшиеся сюда в буквальном смысле со всех концов мира, спешили к станции железной дороги, чтобы присутствовать при встрече императора Вильгельма.
Мне пришлось смотреть на эту встречу из окна соседнего дома. Перед моими глазами промелькнуло несколько блестящих мундиров, потом процессия музыкантов вагнеровского театра, потом стройная высокая фигура аббата Листа с прекрасной типической седой головой его, потом в щегольской коляске сидящий, бодрый маленький старичок с орлиным носиком и тонкими насмешливыми губами, составляющими характеристическую черту виновника всего этого космополитически художественного торжества — Рихарда Вагнера".
Премьерная публика в Байройте
По-разному оценили русские гости состав фестивальной публики. По мнению Чайковского, "самые веские музыкальные авторитеты, первостепенные знаменитости блистают полным отсутствием. Верди, Гуно, Тома, Брамс, Антон Рубинштейн, Рафф, Иоахим, Бюлов — в Байройт не приехали".
Кюи, напротив, счел, что состав публики вполне представительный. Он тоже отметил отсутствие некоторых важных персон, но, по его мнению, такие немецкие композиторы "второй или третьей руки", как Брамс, не приехали от зависти к Вагнеру, и тем хуже для них.
Обоим русским корреспондентам очень понравился театр — не так снаружи, как внутри; они нашли его устройство остроумным и удобным. Кюи, правда, выразил не лишенную оснований мысль, что глубоко скрытый оркестр может звучать несколько глухо, и это требует специального внимания при оркестровке. Новинкой для того времени была и темнота в зале во время представления. Кюи отмечает:
"Люстр нет, освещение слабое от 84 только ламп, расположенных вдоль стен. Во время представления и этот свет уменьшается донельзя, зал остается совсем во мраке для того, чтобы сосредоточить все свое внимание на сцене. Великое горе для тех, кто ездит в театр показываться, а не смотреть!".
Оркестр, хор, Брунгильда…
В высокой оценке исполнения русские корреспонденты тоже проявили полное единодушие, поставив на первое место великолепный оркестр, затем — превосходный хор, далее — исполнительницу партии Брунгильды Амалию Матерну. Чайковский обратил мало внимания на сценографию; Кюи как опытный оперный рецензент, напротив, проявил к ней живой интерес. Декорации в общем ему понравились, но не без оговорок:
"Довольно часто сцена бывала слишком загромождена скалами, особенно камней всегда бывала масса. Эти камни были мягкие, окрашенные в надлежащий цвет, и было очень забавно, когда они сильно поддавались под тяжестью сидящего на них увесистого Зигфрида".
Хлеб насущный для любителей оперы
Словом, недостатка в духовной пище ни Чайковский, ни Кюи не испытывали. Далеко не так благополучно обстояло дело с пищей в прямом смысле слова: маленький Байройт не справлялся с прокормом орд вагнерианцев. Чайковский наблюдал:
"Каждый кусок хлеба, каждая кружка пива добывается с боя. В течение всего времени, которое заняла первая серия представлений вагнеровской тетралогии, еда составляла первенствующий общий интерес. О бифштексах, котлетах и картофеле говорили гораздо больше, чем о музыке Вагнера".
По законам тогдашней журналистики статья непременно должна была заканчиваться как басня — моралью, то есть окончательным художественным приговором. Он явно не просто дался обоим корреспондентам. Самоуверенный Кюи все же решился в последнем абзаце последнего очерка подвести итог увиденного:
"Если взять в соображение всю деятельность Вагнера, литературную, политическую, музыкальную, если взять в соображение железную волю, энергию, с какой он преследовал осуществление своего идеала, то нельзя не признать в Вагнере гениальной натуры. Но как музыканта его гением назвать нельзя, несмотря на его колоссальную силу и творчество как гармониста и техника, потому что он мелодически беден, тематическое его творчество очень скудно и скрашивается единственно ритмическими, гармоническими эффектами и богатством аккомпанементов".
М-да, кто сегодня может вынести хотя бы такое суждение о композиторе Цезаре Кюи? Иной тон имеют статьи Чайковского:
"Байройтское торжество есть урок для тех закоснелых гонителей искусства, которые относятся к нему с высокомерным презрением, находя, что людям цивилизованным не пригодно заниматься ничем иным, кроме того, что приносит непосредственную, практическую пользу.
Прав ли Вагнер, до последней крайности доведший служение своей идее, или он перешел за пределы равновесия эстетических условий, пойдет ли искусство от точки отправления Вагнера еще дальше по тому же пути или "Перстень нибелунгов" должен отметить собою пункт, от которого начнется реакция, — во всяком случае в Байройте совершилось нечто такое, о чем наши внуки и правнуки будут хорошо помнить".
Лишь спустя много лет автор "Пиковой дамы" доформулирует эту мысль:
"Вагнер был гением, стоящим в германской музыке наряду с Моцартом, Бетховеном, Шубертом и Шуманом. Но он был гением, следовавшим по ложному пути. Он был великим симфонистом, а не оперным композитором".
Оценка парадоксальная, хотя в общем не удивительная: русская музыка следовала в оперном жанре своим путем, отличным от вагнеровского.
"Мы Вагнера часто ругаем, а Вагнер силен"
Но недаром еще в 1867 году пророческое слово о Вагнере произнес полный его антипод — Модест Мусоргский:
"Мы Вагнера часто ругаем, а Вагнер силен и силен тем, что щупает искусство и теребит его".
Влияние Вагнера очень мощно проявилось в русском искусстве позже — в конце XIX и начале XX века. Армия русских вагнерианцев в тот период наверняка могла поспорить по численности даже с немецкой. Чайковский до этого времени не дожил, а Кюи, скончавшийся в 1918 году, имел удовольствие наблюдать, как скептически оцененное им "Кольцо нибелунгов" и другие оперы Вагнера победоносно завоевывают русские сцены.