Виталий Ковалев прошел путь от работы пожарным до мировых оперных сцен. В этом году он дебютирует в исторической для Байройта постановке «Риенци».Впервые за почти 150-летнюю историю Байройтского фестиваля на его сцене поставили "Риенци" — раннюю и редко исполняемую оперу Рихарда Вагнера. В центре сюжета — взлет и падение последнего римского трибуна Колы ди Риенцо, вождя, одержимого жаждой власти.
Исполнение сразу двух ключевых партий (кардинала Раймондо и Стефано Колонны) в гигантской и сложнейшей партитуре Вагнера доверили басу Виталию Ковалеву. В сезоне этого года он также уже второй раз исполняет партию Титуреля в "Парсифале".
В интервью DW певец рассказал, почему считает, что публика должна плакать, как он сам прошел путь от работы пожарным до главных вагнеровских сцен мира и почему "Риенци" — это история о борьбе за власть, которая обретает сегодня особую актуальность.
DW: Как вы стали вагнеровским певцом?
Виталий Ковалев: Вагнеровским певцом я стал после моего дебюта в Лос-Анджелесе в 2009 году. Тогда Пласидо Доминго, который был художественным руководителем Лос-Анджелесской оперы, пригласил меня на роль Вотана в "Кольце нибелунга", в котором он сам исполнял партию Зигмунда. Я долго сомневался. Мне было всего 40 лет, для вагнеровского певца это ничто, и я не был уверен, готов ли голосом и также головой к такой роли. Ведь это не одна партия, а сразу три: Вотан в "Золоте Рейна", в "Валькирии" и затем Странник ("инкарнация" Вотана) в "Зигфриде".
Потом была "Валькирия" в Ла Скала в 2010 году с Даниэлем Баренбоймом, затем Дрезден, Зальцбург с Кристианом Тилеманом… Так постепенно Вагнер стал важной частью моей жизни.
— Что значит для певца исполнять Вагнера?
— Возьмем финал "Валькирии", когда Вотан прощается с Брунгильдой, своей дочерью. Если не пропустить все чувства, что испытывает Вотан, через себя, если самому в этот момент не стать человеком, который навсегда прощается с дочерью, публика, возможно, и услышит хорошее пение, оценит голос, музыку. Но этого недостаточно. Публика должна плакать. Она должна плакать вместе с Вотаном. А значит, Вотан должен сам плакать.
После спектаклей мои коллеги подходили ко мне и говорили: "Виталий, мы опять стояли за кулисами и плакали". Для меня это самый большой комплимент.
То же самое относится, например, к "Борису Годунову": если Борис не умирает на сцене по-настоящему, если нет этого страха в глазах, ощущения конца, публика все чувствует. Она может долго аплодировать красивой музыке, но внутреннего потрясения не произойдет. А когда занавес закрывается и в зале наступает полная тишина — вот тогда понимаешь, что сегодня все прошло хорошо.
— Расскажите о своем пути в искусстве. Вы выросли в Черкассах, как вы прошли путь до Байройта?
— Я родился во Фрунзе, в Кыргызстане. Потом наша семья переехала в Черкассы. У меня отец из верующей семьи, и в советское время ему пришлось пережить преследования за свою веру. Когда охота за ним ослабла, родители решили переехать поближе к родственникам матери. Если бы мне в 25 лет кто-нибудь сказал, что я буду петь оперу, я бы не поверил. Но пути Господни неисповедимы.
Я служил на Северном флоте. Потом, когда после армии вернулся к родителям, работал пожарным — тогда было такое время, нужно было выживать. К сожалению, случилась авария, и я не смог больше работать.
Если сейчас рассказать мою историю в двух словах, люди скажут: "Ничего себе — из пожарных да сразу в Швейцарию". Но это был очень долгий путь. Если убрать какие-то детали, уже не будет понятно, как одно событие привело к другому.
— Давайте тогда по порядку: как вы оказались в Швейцарии?
— После одного из конкурсов для молодых оперных певцов, в котором я участвовал, меня пригласили на прослушивание в театр города Берн. Приглашение пришло слишком поздно — прослушивание было 11 апреля, а приглашение пришло 24 мая. Я поехал в Киев, в посольство Швейцарии. Консул вышел посмотреть на меня персонально и сказал: "Если купите билет, я честно поставлю вам визу".
Как сейчас помню, билет стоил 384 доллара. Для меня это были огромные деньги. Я работал сразу на трех работах и зарабатывал 10-15 долларов в месяц. Тогда я пошел к другу, который был кооператором — помните, было такое время, когда все начиналось с кооперативов. Я ему честно сказал, что это риск, и я не знаю, удастся ли вернуть эти деньги быстро. Но он сказал "На, езжай", и я купил билет и полетел.
Когда приехал в Берн, мне сказали: "Вы опоздали. У нас сезон заканчивается. И места в хоре для вас уже тоже нет". И отправили в консерваторию к фрау Глаузер (Elisabeth Glauser, немецкая и швейцарская оперная певица и педагог, — Ред.) "может быть, она захочет вас взять в свой класс". Я шел в консерваторию практически без всякой надежды и думал только о том, сколько времени понадобится, чтобы вернуть долг за билет.
Профессор Глаузер тоже вначале отказала: де, "меня уже одиннадцать студентов, хотя по штату должно быть десять". Мы уже выходили на улицу, когда она вдруг спросила: "А что вы поете, что у вас в репертуаре?". Я говорю: "Арию Гремина". Она остановилась, нашла профессора-пианиста, который только что закончил экзамены, буквально привела его за рояль и попросила мне аккомпанировать.
Я успел спеть всего несколько фраз. Она остановила меня и сказала: "Идите в канцелярию. Заполняйте документы на поступление". Вот так все и началось. Она стала моим педагогом на всю жизнь, как мы с ней 30 лет назад начали, так я с ней и пропел.
— Никогда не думали посвятить жизнь церкви?
— В каком направлении? Петь в церкви? Думал. Для меня всегда был отец примером, так воспитал, что быть священником — это огромная ответственность. Нужно быть абсолютно уверенным, что ты способен принять чужую боль и сохранить ее. Нельзя перейти ту грань, из-за своей самоуверенности, после которой придется сказать: "Извините, я ошибся".
То же самое в музыке, в опере. Я начал петь очень поздно, когда мне уже было под 30, в это время многие певцы уже находятся в зените карьеры, а я только пришел: "Я петь хочу". Мой агент когда-то говорил мне: "Не делай слишком широких шагов, не то штаны лопнут. Твое время придет". Я часто вспоминаю эти слова. Петь в церковном хоре — это одно дело. А вот представлять веру, церковь, учение — это другое, тут надо быть осторожным.
— Байройт для вагнеровских певцов — легендарное, мифическое место. В чем для Вас его притяжение?
— Для всех, кто любит музыку Вагнера, притяжение Байройта невозможно объяснить. Сюда хочется возвращаться снова и снова — хотя бы один раз побывать, просто услышать эту музыку.
Многие певцы говорят: если ты попал в Байройт, значит достиг вершины. Я так не считаю. Достичь совершенства в Вагнере невозможно.
Каждый раз, когда начинаешь учить новую партию или возвращаешься к роли, открываешь для себя что-то новое. Находишь новые смыслы, новые нюансы, "музыкальные запятые", которых раньше не замечал. И спрашиваешь себя: почему? Наверное, потому что раньше был слишком самоуверен или еще был не готов, не дорос.
В этом месте, в Байройте, шлифуется мастерство. Здесь работают выдающиеся дирижеры, концертмейстеры, пианисты, репетиторы высшего класса. Они помогают довести до совершенства то, что ты уже подготовил. И я говорю это не в ущерб другим театрам — в мире много великолепных составов и руководителей оперных сцен. Но если речь идет именно о Вагнере, то здесь его музыка действительно оттачивается.
Поэтому в Байройт нельзя приехать просто наслаждаться летом и зеленью. Если у тебя репетиция, ты каждый день должен быть собран полностью. Иначе лучше на нее не идти.
— Доносятся ли отголоски войны до Байройта?
— Конечно, доносятся. Но мне лично очень тяжело об этом говорить. У меня по маминой линии есть родственники, о судьбе которых до сих пор ничего не известно. Поэтому для меня это не тема для разговора за чашкой кофе. Я не могу просто обсуждать: "Ну как там? Что там?" Для меня это слишком личное и слишком болезненное. И я не знаю, сколько еще плохих новостей мне предстоит услышать.
— Но полностью отстраниться от этих мыслей, наверное, невозможно?
— Нет. Я думаю об этом постоянно. Но не считаю правильным обсуждать такие вещи с коллегами или ходить расспрашивать людей, откуда они приехали, что происходит у них дома. Для меня это слишком серьезная тема, которая меня очень глубоко затронула.
— Байройтский фестиваль очень интернационален. Здесь работают музыканты со всего мира. Встречаете ли вы коллег из Украины, России или других русскоязычных стран?
— На оркестровых репетициях ко мне подходили несколько человек, мы разговаривали по-русски. Но мне как-то неудобно сразу спросить: "А вы откуда?". Обычно разговор начинается совсем с другого — о погоде, о жизни. Наверное, если кто-то захочет узнать обо мне, сегодня это несложно — вся информация есть. А мне самому неудобно начинать знакомство с вопроса о происхождении человека.
— "Риенци" редко появляется на оперной сцене, а в этом году ее впервые поставили на Байройтском фестивале. О чем эта опера лично для вас?
— Для меня это опера о человеческой сущности. О том, как человек, желая власти, при своем эгоизме и самоуверенности, идет по головам людей, по их судьбам, делает все, чтобы добиться своей цели и удержать власть. А потом, как говорится, едет крыша. Человек теряет связь с землей, с жизнью, с другими людьми. Мне кажется, то, что было полвека назад, пятьсот или семьсот лет назад, остается актуальным и сегодня.