Литературный критик Александр Гаврилов в программе DW «вТРЕНДde» рассказал, как в России уничтожили независимый книжный рынок, как Кремль захватил Эксмо-АСТ и действительно ли россияне отупели.
С литературным критиком и издателем Александром Гавриловым программа DW "вТРЕНДde" встретилась в Барселоне. В интервью Константину Эггерту он рассказал, как удары ВСУ по Wildberries напрямую влияют на русскую литературу, что можно вычитать в романах Маргариты Симоньян, почему не стоит верить в прекрасную Россию будущего, что значит языковой колониализм Кремля.
Константин Эггерт: Александр, российское общество отупело? Вы как-то сказали, что при Советском Союзе читали, потому что нечем было развлекаться, а теперь есть Netflix, соцсети, все что хочешь. Читать не надо — значит не надо думать.
Александр Гаврилов: Человечество в целом гораздо меньше читает. Действительно по мере того, как количество развлечений растет, чтение вытесняется из бюджета времени. Важное слово для понимания того, что происходит с чтением именно в России — это слово "движуха", подброшенное президентом РФ. Когда-то давно мы внимательно смотрели в графики продаж и в графики чтения электронных систем, и видели, что примерно любое напряжение коллективного внимания (национальная сборная выиграла или проиграла, городок утонул, российскому гражданину вручили какой-нибудь ценный международный приз) — это все мгновенно отражается на чтении спадом. Когда твоя страна бомбит соседнюю или когда соседняя бомбит твою, от книжки хочешь не хочешь отвлекаешься. Но одновременно у этого есть встречный поток: в минуты роковые, когда человек где-нибудь замкнут — в убежище, в тюрьме, в пересыльной камере — он непременно начинает читать.
— Что в России сегодня еще можно издать, а что уже категорически нельзя?
— В последние годы в России было довольно плохо с книгораспространением. Оно разделилось на две неравные половины. Это огромный холдинг "Эксмо-АСТ" — многофункциональная корпорация, которая связана с государством, хотя внутри нее нарочно выгораживаются некие пространства свободы. Таким холдинг дошел условно до 2024 года. А другая, большая часть — это независимые издательства, которые продавались практически целиком через маркетплейсы. Удары по Wildberries уничтожили огромное количество издательств без следа. И когда Россия начала бить по книжному рынку в Киеве (в ночь на 16 августа ракетным ударом РФ в Киеве был уничтожен крупнейший книжный рынок. — Ред.), я не могу в это поверить, но мне невозможно отогнать мысль, что это было "книжки за книжки", потому что никакого другого смысла бить по книжному рынку не существует.
С одной стороны, украинские удары возмездия в очень большой степени выкосили независимое книгоиздание в России. С другой стороны, с невероятной жестокостью произведенное дело "издателей" вокруг книги "Лета в пионерском галстуке": невероятная жестокость и напористость в проведении этого дела, аресты сотрудников холдинга. У книжной отрасли есть воля к сопротивлению и воля к свободе, но удушить эту свободу — это, конечно, первейшая задача фээсбэшников.
— А тебе не кажется, что с точки зрения Кремля это очень правильный ход? Это (уголовные дела из-за распространения квир-литературы. — Ред.) нравится значительной части публики.
— Они находят какую-нибудь точку общественного согласия, которую мало кто согласен защищать, и отрабатывают на этом технологии. Россия — умеренно гомофобная страна. Потому что даже люди, которые рвут на себе рубаху и рассказывают про традиционные ценности, обязательно говорят: "Лесбиянство войти не должно", "Да у меня есть друзья, да вот два хороших парня воспитывают ребенка". В действительности эта зона, безусловно, скорее связана с тюремными понятиями, чем с физиологическим отторжением.
— Это потому, что всем на все наплевать: Вася Петров и Сергей Иванов: что они там делают, мне наплевать. Но если их будут сажать, мне тоже будет наплевать!
— Ты знаешь, с этим я не согласен и не соглашаюсь, чем дальше, тем больше.
— Ты веришь в прекрасную Россию будущего?
— Я не верю в прекрасную Россию будущего. Я считаю, что русский язык объединяет огромное число людей. Русский язык является объединяющим для людей, родившихся в Азербайджане, Германии, Соединенных Штатах Америки, Израиле, Испании. И я вижу, как внутри всего этого общества, которое гораздо шире границ Российской Федерации, сильны инстинкты самоорганизации, когда близится беда. Меня начало войны застало в Польше, я много работал с беженцами, взаимодействовал с добровольцами, которые работали с людьми, которые не смогли уехать на Запад, а смогли только через оккупированные территории попасть в Россию. И их там люди, рискуя всем — свободой, имуществом — подхватывали, умывали, одевали, кормили, позволяли где-то переночевать и везли в Эстонию, в Латвию, в Литву. Воля этой низовой солидарности на территории русского языка, кажется мне, гораздо более высокая, чем принято думать.
— Почему ты не веришь тогда в прекрасную Россию будущего?
— Россия огромна, и объединяют ее всю чрезвычайно редкие идеи. Вот, например, под конец Советского Союза, мысль о том, чтобы сбросить коммуняк и устроить свою жизнь без всего этого бессмысленного идиотизма, объединила абсолютно всех. От академика Сахарова до токаря на Красноярском алюминиевом заводе. Я думаю, что впереди у нас похожая ситуация — негативное отторжение. Под лозунгами "Путин — вор!" уже лет через пять мы увидим огромное массовое всероссийское движение. Эти негативные формы объединения довольно быстро рассыпаются, как только нужно что-то построить. Мы видели одного великого политика, Алексея Навального. Это был удивительный человек, с которым мне часто было довольно трудно соглашаться, но я завороженно глядел на него как на великого политика. В чем была его сила? Он нашел ту форму негативной солидарности, которая объединяла всех. Но как только возникла бы позитивная программа, эта солидарность, наверное, рассыпалась бы.
— То есть Россия не способна к позитивному движению?
— Странным образом мы сейчас кружимся вокруг категории воли. Не надо нас никак стискивать, мы желаем воли. И эта воля — не созидающая, а высвобождающая. Любая попытка стиснуть волю россиян в единое всегда связана с тиранией, жестокостью, убийством, войной. Единства вне такого тиранического спазма, на мой взгляд, не существует.
— Будет ли какой-то момент примирения обществ?
— Будет, но спустя 20 лет от момента окончания войны, потому что война не кончится в тот момент, когда прекратятся военные действия. Точно так же, как Салазар уже упал, стукнулся головой и больше никогда не вставал с постели, а салазаризм длился еще 10 лет. Путин сдохнет в своей постели, обоссавшись сегодня, путинизм будет тянуться еще пятнадцать лет. Война закончится сейчас, а ее реальные последствия будут завершены существенно позже. Ты же хорошо помнишь, как воевавшие на советской и воевавшие на немецкой сторонах братались уже в 1980-е, когда случилась антиядерная народная дипломатия. Вдруг эти люди узнавали, что они стояли в окопах друг против друга. Конечно, мы это увидим. Скоро? Нет, но мы доживем до этого момента.
— Эмиграция будет влиять на будущее России?
— Эмиграция уже влияет на будущее, потому что она предлагает один из его вариантов. В этом месте все сразу начинают бросаться вещами, потому что кажется, будто я говорю, мол сейчас, Путина арестуют и будут возить в клетке, как Емельяна Пугачева, а эмиграция приедет и скажет всем: "Вы живите хорошо, а вы живите еще лучше". Нет, таких мыслей у меня в голове нет. Но один из вариантов будущего — работа с языком. Русский язык точно так же, как Россия, оккупирована путинским режимом. Это колониальная в некотором смысле администрация, которая пытается сделать вид, что ей принадлежит русский язык. Это не так. Русский язык является мировым языком. В Европе живет около пять миллионов человек, которые пользуются русским как языком бытового общения, под два миллиона человек пользуются русским как языком культурного потребления. Происходит большой культурный процесс. И какая-то его часть, не знаю, писатели Шишкин, Сорокин, Акунин, Радзинский, и другие, которые работают за пределами Российской Федерации, существуют в рамках русского языка и напрямую влияют и на сегодняшний день русского языка, и на завтрашний день русской культуры.
— Скажи, в современной России те авторы, которые пользуются покровительством режима, создают что-то талантливое?
— Это странно, но практика показала, что как раз те писатели, которые хотят облизывать государство, видимо, тратят на это много сил, потому что у них выходит очень плохая литература. Новые книжки военного преступника Захара Прилепина, которые я по старой памяти листаю, существенно хуже предшествующих. Я не знаю, почему его роман "Тума" — такая чудовищная дрянь. Потому что у автора все время уходит на облизывание государства, или потому что у автора все время уходит на то, чтобы изображать из себя бравого вояку, но написано это очень плохо. Книжки Маргариты Симоньян — чудовищное госпорно во всех смыслах, и как Маргарита Симоньян вожделеет государства, и как все ее герои находятся в каких-то чвакающих эротических отношениях. Это очень плохая литература. Есть писатели, занимающие очень умеренные позиции и отказывающиеся от дихотомии "за Путина или против Путина". Леонид Абрамович Юзефович, например, который пишет замечательную литературу, но с момента начала полномасштабной войны у него ничего существенного не появилось. Видимо, "движуха" отвлекает от книги не только читателя, но и писателя.
