Похороны верховного лидера Ирана Али Хаменеи стали не просто траурной церемонией. Для Тегерана это было одно из крупнейших политических событий после войны с США и Израилем – момент, когда Исламская Республика пыталась показать миру, что, несмотря на удар по самому центру власти, она не потеряла управляемость, не оказалась в изоляции и по-прежнему способна собирать вокруг себя союзников, партнеров и соседей. Среди последних оказался и президент Грузии.
Международные СМИ обращают внимание не только на масштаб прощальной церемонии, но и на ее политический смысл. Агентство Reuters описывает похороны как демонстрацию национального единства и устойчивости перед давлением США и Израиля, а также как сигнал того, что Иран намерен участвовать в формировании нового регионального порядка после войны. The Guardian пишет о многотысячных и многомиллионных процессиях в Тегеране как о сочетании траура, мобилизации и политического послания: государство стремилось показать, что смерть Хаменеи стала не началом распада системы, а наоборот – поводом для консолидации.
Для Ирана список иностранных гостей был не менее важен, чем сама церемония. Al Jazeera сообщала, что на похоронах ожидались представители более чем ста стран, а Euronews отдельно подчеркивал отсутствие западных лидеров и присутствие делегаций из стран, которые сохраняют или развивают отношения с Тегераном. Это превращало церемонию в своего рода дипломатическую карту: кто готов публично стоять рядом с Ираном после войны, а кто предпочитает дистанцироваться.
На этом фоне особое внимание в Тбилиси привлекло участие в прощании с иранским аятоллой президента Грузии Михаила Кавелашвили. Он принял участие в траурной церемонии и встретился с президентом Исламской Республики Масудом Пезешкианом. Для официального Тбилиси это было представлено как часть региональной дипломатии: Грузия, как сосед Ирана и страна Южного Кавказа, поддерживает каналы общения с важным игроком региона.
Однако внутри страны поездка вызвала резкую критику со стороны прозападных политических сил и части экспертного сообщества. Причина была не только в самом факте участия в похоронах. Визит состоялся на фоне резкого охлаждения отношений Грузии с США и Евросоюзом, обвинений в отходе от прозападного курса и растущего внимания Вашингтона к связям Тбилиси с недемократическими режимами. В июне госсекретарь Соединенных Штатов Марко Рубио, отвечая на вопрос конгрессмена Джо Уилсона, заявил о необходимости изменить траекторию отношений с Грузией и «поведение» Тбилиси. Сам Уилсон ранее называл правительство «Грузинской мечты» «проиранским режимом» и обвинял его в помощи Тегерану в обходе санкций – формулировки, которые в Тбилиси отвергли как необоснованные.
Важно и то, что Грузия – не единственная страна Южного Кавказа, представленная на прощальной церемонии. В Тегеран прибыли и представители Армении и Азербайджана. Именно этим власти Грузии объясняли правомерность визита: депутат «Мечты» Звиад Шаламберидзе заявил, что лидеры Южного Кавказа и вице-президент Турции вместе едут на похороны, и в этом «нет ничего необычного». Для правящей партии это был аргумент в пользу того, что Тбилиси действует не изолированно, а в логике регионального протокола.
Но для критиков проблема заключалась в другом: когда западные лидеры фактически отсутствуют на церемонии, а президент Грузии оказывается среди тех, кто публично выражает почтение иранскому руководству, этот жест неизбежно читается не только как дипломатический протокол, но и как политический сигнал. Особенно в момент, когда Грузия официально продолжает декларировать европейскую интеграцию, но на практике все чаще оказывается в одном информационном ряду с государствами-антагонистами Запада.
Чтобы понять, почему тема визита стала такой чувствительной, важно посмотреть на динамику грузино-иранских отношений за последние два десятилетия. После «Революции роз» внешняя политика Тбилиси была четко ориентирована на США, НАТО и ЕС. При Михаиле Саакашвили Грузия стремилась максимально встроиться в западную систему безопасности, а Иран воспринимался прежде всего как сложный, но неизбежный региональный сосед. При этом контакты с Тегераном не были разорваны.
Более того, уже тогда эксперты говорили, что стране нужно вести с Исламской Республикой прагматичный диалог, не ограничиваясь стереотипами. В 2007 году издание Civil.ge писало о дискуссии в Грузинском фонде стратегических и международных исследований (GFSIS), где аналитики подчеркивали необходимость более прагматичных отношений с Ираном как с «важным соседом» региона.
После войны августа 2008 года у Тбилиси появился еще один важный мотив сохранять отношения с Тегераном: союзный Москве Иран не признал независимость Абхазии и Южной Осетии. Для Грузии, оказавшейся в новой реальности российской оккупации, это имело принципиальное значение. Исламская Республика, несмотря на собственный конфликт с Западом и сложные отношения с США, не поддержала линию Кремля по признанию Сухуми и Цхинвали. Этот фактор до сих пор остается одним из аргументов грузинской дипломатии в пользу сохранения рабочего канала с Тегераном.
Самый активный период сближения пришелся на начало 2010-х. Тогда между странами был введен безвизовый режим, резко выросло число иранских туристов, активизировался бизнес, а Грузия стала рассматриваться иранцами как доступное направление для торговли, инвестиций и поездок. Но этот этап быстро столкнулся с ограничениями. На фоне международных санкций против Ирана и опасений Запада, что Грузия может использоваться для обхода санкционного режима, Тбилиси начал корректировать политику. В 2013 году безвизовый режим был отменен, а власти «Грузинской мечты» стали демонстрировать большую осторожность в отношениях с Тегераном.
После ядерной сделки 2015 года отношения снова начали восстанавливаться. Грузия вернула безвиз, возобновились экономические контакты, а в повестке появились энергетика, транспорт и транзит. Но даже тогда Тбилиси старался соблюдать баланс: с одной стороны, поддерживать прагматичные отношения с соседом, с другой – не раздражать западных партнеров, для которых Иран оставался санкционной и политической проблемой.
Новый этап сотрудничества начался после 2022 года. На фоне войны России против Украины, ухудшения отношений Грузии с западными партнерами и усиления многовекторности во внешней политике «Грузинской мечты» контакты с Ираном стали заметнее. Transparency International Georgia в 2025 году прямо писала, что Тбилиси политически и экономически сближается с Тегераном. Организация указывала, что в 2024 году товарооборот между странами достиг рекордных 322 млн долларов. При этом речь шла не столько о росте грузинского экспорта, сколько об увеличении импорта из Ирана: из общего оборота 285 млн долларов пришлись на иранские товары. Главными позициями были черные металлы, строительные материалы, пластиковые изделия и продукты питания.
Укрепление торговых контактов не обязательно означает, что Грузия превращается в политического союзника Исламской Республики. Но это показывает, что экономические связи становятся плотнее именно в тот момент, когда отношения Тбилиси с Западом переживают один из самых тяжелых кризисов за последние два десятилетия. И поэтому любой жест в сторону Тегерана – будь то участие премьера в инаугурации президента Ирана, дипломатические встречи или поездка президента на похороны Хаменеи – воспринимается уже не отдельно, а как часть более широкой картины.
При этом такая картина выглядит противоречиво. С одной стороны, Грузия действительно имеет рациональные причины поддерживать отношения с Ираном. Это крупный сосед региона, важный игрок на Южном Кавказе и Ближнем Востоке, страна, которая не признала Абхазию и Южную Осетию. Для маленького государства, зажатого между крупными странами, полный отказ от диалога с таким игроком был бы внешнеполитически нерационален.
С другой стороны, вопрос уже не только в самом диалоге, а в политическом контексте и символике. Когда Грузия одновременно теряет доверие в Вашингтоне и Брюсселе, ужесточает риторику против западных партнеров, углубляет отношения с Китаем и демонстрирует готовность к публичным контактам с Ираном на высоком уровне, это вызывает вопрос: речь идет о прагматичной региональной дипломатии или о постепенном изменении внешнеполитической ориентации?
Именно поэтому похороны Хаменеи стали для Грузии больше, чем элементом протокола. Для Ирана это была демонстрация устойчивости после войны. Для региона – смотр того, кто и на каком уровне готов сохранять отношения с Тегераном. А для Грузии – еще один тест на то, как ее внешняя политика читается извне: как осторожный баланс или как отход от курса, который десятилетиями назывался европейским и евроатлантическим.
